Тин все это время что-то сосредоточено писал в истрепанной тетрадке, и Дин со щемящей тоской в сердце вновь ощутила, что они далеко друг от друга — как тогда, когда пробирались через лес. И — вспомнила: надо защитить друга для обратного пути. Она была совершенно уверена, что знает, как это сделать: тогда, в лесу, он пришел в себя, когда вкусил ее крови во время поцелуя. И сейчас ее кровь должна его спасти. Вот только целоваться с ним она больше не станет, да и сам Тин вряд ли изъявит такое желание. Есть и другой способ, тем более, что ей все равно придется…
Слова Лесного о 'красном цветке' Дин помнила хорошо, и ей не стоило труда сложить эти слова и указание на 'красный цветок положенной жертвы'. В этом ритуале, если она все правильно поняла, жертвой должна была стать она сама. Вернее, ее кровь, без которой врата не отворятся.
Вот только… сама она себя никогда не резала и не могла на это решиться. Придется просить о помощи.
— Тин, — негромко позвала девушка.
— Да? — он поднял глаза, и она наблюдала, как парень возвращается из тех дальних далей, в которых только что пребывал.
— Тебе придется помочь мне.
— Сейчас? — видно было, что он пока не готов расстаться с тетрадкой.
— Нет. Когда зелье остынет. У тебя еще есть немного времени.
Она улеглась на траву и постаралась заставить себя расслабиться. Неизвестно, когда ей удастся передохнуть — ритуал ведь проводится на закате, а что ждет ее там, по ту сторону — неизвестно. Может быть, ей понадобятся силы.
За время пути Дин окрепла, теперь она чувствовала себя в состоянии, если понадобится, и ночь напролет идти, и за свою жизнь постоять. Но отдых ей все равно не помешает.
Она даже глаза прикрыла, но заснуть не давало возбужденное ожидание, и Дин повернулась на бок и стала смотреть на Тина: как он прикусывает губу в задумчивости, как вырывает исписанные листки из тетради и причудливо складывает их — таким забавным кармашком, потом вкладывает в него что-то маленькое — Дин не успела разглядеть, что именно, и засовывает внутрь клапан, запечатывая… письмо. Да, письмо, вот что такое творилось на ее глазах. Письмо с сюрпризом.
— Я готов, — вымученно улыбнулся Тин. — Тебе все еще нужна моя помощь?
— Как раз сейчас и нужна, — хмыкнула Дин, а потом без сомнений протянула другу руку и прокаленный на огне нож. — Мне нужна моя кровь. Но я не решаюсь резать собственную руку. Ты… можешь?
Тин отшатнулся:
— Ты что?! Мне легче свою разрезать, чем тебе боль причинить… А моя кровь не подойдет?
— Нет, — Дин смущенно пожала плечами, — нужна моя.
— Жалко, — криво ухмыльнулся Тин. — А я надеялся, что тоже на что-то сгожусь.
Дин хихикнула. Потом еще раз, тщетно пытаясь сдержаться, а потом расхохоталась в голос. И Тин фыркнул и подхватил ее хохот. Они смеялись… как смеются в последний раз. С каким-то внутренним знанием, что дальше будет уже не смешно. Они смеялись взахлеб, повалившись на траву. Сначала весело, потом истерически, не имея сил остановиться. А потом смех внезапно оборвался.
Дин поднялась с травы, снова взяла нож и на сей раз решительно полоснула себя по руке. Сама. И занесла запястье над чашкой, отмеряя нужную дозу. Крови требовалось совсем немного.
— Иди сюда, — скомандовала она Тину.
Тот и не подумал ослушаться.
Девушка поднесла окровавленное запястье к его губам:
— Глотни.
Парень отпрянул.
— Глотни, — повторила она, — или хотя бы слизни. Моя кровь поможет тебе выйти отсюда, когда ты останешься один.
Тин вздрогнул от этих слов, но, не произнеся ни слова, коснулся губами ее руки, слизывая капли крови. А после так же молча помог ей остановить кровь и перевязать руку.
— И еще, — добавила она, — когда увидишь меня… там, прошу, не обижайся за обман. Иначе было нельзя.
Он не понял. Вроде бы не понял. Просто запомнил эти слова, как ей показалось.
Дин подняла глаза на солнце, уже почти коснувшееся верхушек деревьев на западе и, внезапно охрипнув, шепнула:
— Пора…
Широко раскрыв глаза, он наблюдал, как в лучах закатного солнца поверхность озера замирает, застывает неподвижно. Блики все еще сверкали в зеркальной ряби, но больше не двигались. Потом озеро стремительно заволокло туманом, тоже окрашенным закатным светом, и уже из этих красноватых клубов поднялось зеркало. Тин бы сказал 'огромное', но не потому, что оно было действительно велико, просто не с чем было больше сравнивать — кроме зеркала не было ни-че-го. Совсем. Только они двое да догорающий костер у их ног. Даже заплечный мешок каким-то чудом уже оказался у Дина на спине, а котелок с варевом — в руках.
И руки эти поднесли котелок к губам. Тин еще успел подумать: 'Неудобно же, надо было перелить во что-нибудь'. И ужаснулся. А остановить уже не успел. Или не смог. Хотел — но не получилось.
Поэтому ему оставалось только смотреть, как медленно Дин делает положенные три глотка… Теперь он уже не сомневался, что все получится. И Дин, видно, не сомневался, смотрел какое-то завороженно на зеркальную гладь, а потом быстрым движением плеснул из котелка на собственное отражение.
