Шестого января на Женечкины именины едем в Баден-Баден в русскую православную церковь, ставим свечки за здравие. Женечкина поездка в монастырь откладывается, ведь Женечка окончательно не выздоровела, а путь туда неблизкий. Но Женечке хочется побыть одной, хочется в Страсбург.
Седьмого января Женечка уезжает в город, а девятого мы узнаем, что болезнь, называемая нами ангиной, вспыхивает вновь.
Женечка хворает уже три недели: болит горло, болит зуб, что-то болит яростно, настырно, истошно. Лихорадит. Идем к отоларингологу. Его не интересует наш диагноз, он заявляет, что, удалив гланды, мы решим все проблемы. Идем к дантисту. Таим надежду – это режется зуб мудрости.
Морозит, каблучки Женечкиных ботиночек постукивают, от лихорадки, от превозмогания лихорадки. Зубной врач не знает, что это за боль. Как будто не зубная. Интересуется Женечкиным происхождением, оказывается, у него русские корни. Всякому свое интересно.
Жар, безумный озноб. Когда знобит, Женечка просит прижаться к ней покрепче. Прижимаюсь, что есть мочи. Молюсь, как умею. К нам ходит терапевт, подбирает антибиотики, прекраснодушно заявляет, что в городе свирепствует грипп.
Восемнадцатого января заканчивается Женечкин отпуск, она выходит на работу в надежде, что ангина скоро сама по себе пройдет. Девятнадцатого января в последний раз провожаю Женечку на работу. Запомнилось: на Женечке, дотоле редко надеваемый, яркий кулон, в противостоянии мраку. Он призван на помощь. Смотрю в окно. Обыкновенно, уходя из дома, Женечка оборачивалась, зная, что я смотрю ей вслед, благословляю. На этот раз не обернулась. Одна уходила, спинка прямая, головка поднята. «Не оборачивайся, не поддавайся страху» – и такое Женечке под силу. Нет, легче не становится. Удавка– мысль о рецидиве не дает дышать. Иду к терапевту, отчетливо объясняю, как долго мы уже хвораем, необходим анализ крови. Она настораживается и выдает на завтра соответствующее направление. Возвращаюсь домой, рассказываю Женечке о своем визите.
Женечка взрывается. Ей так мало осталось жить, может года три, так нельзя ли оставшееся время распоряжаться собой по собственному усмотрению.
Я поняла тогда, откуда возникли эти «три года» и содрогнулась, потому что думала и продолжаю думать, что самое тяжелое, самое трудное – это быть приговоренным к смертной казни в известный тебе час, иначе говоря, ведать о сроках земной жизни. В первой попавшейся Женечке статье о лейкемии, принесенной в больницу в день нашего приезда в Страсбург Сечкиным, на первой же странице указывался средний срок жизни больных лейкемией. Я почувствовала, как Женечка выхватила из текста эти строки, и с той поры начала отсчет, поверив им еще и в силу внезапности их вторжения. Со мной она о том не поделилась, желая оградить меня от этого знания, глубоко замуровав его в себе. И этот отсчет, сужу по нечаянности вырвавшихся слов «три года», продолжался постоянно, несмотря на сменявшие друг друга периоды надежды и отчаяния.
Женечкин гнев разрывает меня на кусочки. Надо как-то собраться.
Выхожу на улицу. Невнятные обрывки чувств, сквозь них пробивается знание: это не может быть ничем иным, это та самая страшная болезнь. Возвращаюсь домой, соскучившись. И Женечка соскучилась: «Где ты была?» Мы не возвращаемся к тому разговору, мы ласковы и нежны, и у нас еще есть время пребывать в надежде до утра. Приговор еще не прозвучал.
Не хотел бы оказаться прокурором по делу об убийстве, если б не видел сам, как это убийство произошло.
Приговор прозвучал на следующий день после анализа крови, двадцатого января. Вспоминается Женечкина спальня: полдень, жалюзи опущены, включен свет, мы ждем звонка терапевта. Он раздается в половине первого. Наш доктор не решается сказать правду; она говорит о возможной инфекции в крови и настаивает на немедленной госпитализации – там уже знают о нашем состоянии и ждут. Несмотря на все околичности, нам ясно – это рецидив.
Женечка в ту пору не вполне понимала, что это значит, или по своему обыкновению щадила нас, не обнаруживая свое понимание. С довольно легким сердцем отправилась в больницу, ободренная к тому же известными нам примерами, указывающими на относительную непродолжительность предстоящего лечения – курса химиотерапии с последующей трансплантацией собственного костного мозга.
«Новые отношения можно установить месяца за два», – Женечка по-детски убеждает меня и себя, не рассчитывая восстановить прежние. Она подготавливает себя не столько к предстоящим физическим страданиям, сколько к новому испытанию одиночеством, ожидающему за стенами больницы.