Ко мне, собственно, относилась последняя фраза, а первая – как раз к Женечке, собирающейся побывать в Венеции зимой, на Рождество. Такое было в Женечкином характере – отдать, подарить в первую очередь то, чего особенно сильно хотелось самой, – побывать в Венеции. «Еще успеется», – говорила о себе Женечка, утешая меня, смущенную и восхищенную Женечкиным великодушием и благородством, не смеющую принять такой подарок и не смеющую отказать Женечке в праве и радости дарить и все равно огорченную тем, что принимаю, а не дарю сама эдакое чудо. И эти прекрасные бусы, они прикасались к тебе, Женечка, они обнимали тебя, и я, долго ими любовавшаяся, любовавшаяся тобой, Женечка, в этих бусах, теперь с ними не расстаюсь, прикасаясь через них к тебе. Когда речь шла о радости, комфорте, развлечениях, Женечка всегда безоглядно настаивала на моем первородстве. Когда пришла мука, Женечка взяла ее на себя.
Как-то Женечкин отец собирался ехать в Москву, и я начала настойчиво перебирать, что бы нам такое из Москвы следовало бы перевезти сюда.
Женинька меня останавливала, но я упорствовала, перечисляя одну вещицу за другой, и остановилась лишь после Женинькиного резкого: «Довольно, больно ведь». Не было у Жениньки ни одного живого места, болело все.
Мы жили в надежде, ужасе и ожидании (нами владела надежда, по сути не отделимая от ужаса). Не было никакой ясности, что делать, как лечиться, если болезнь вернется. В какой-то миг в Женечке возобладали сопротивление, готовность к борьбе. Женечка связывается с несколькими врачами, рассылает свой эпикриз, выслушивает их просвещенное мнение, получает сведения о возможных донорах костного мозга, договаривается об очных консультациях. Однажды Женечка обстоятельно беседует по телефону с говорящим по-русски немецким врачом, выясняя все детали возможного лечения. Речь идет о трансплантации костного мозга от донора, о вероятности успеха, о длительности лечения, о возможных осложнениях.
Женечка даже осведомляется у доктора: «А можно ли будет бегать после такого тяжелого лечения?» На что доктор, усмехнувшись, отвечает: «Это будет зависеть от вашей воли», но, думаю, уже составив представление о Женечкином характере. Подытоживая разговор, доктор предлагает Женечке подписать контракт, полагая вопрос о лечении решенным. Не знал тот доктор, что все решения Женечка принимает сама. Неожиданные последствия имела та беседа.
С лесной прогулки Женечка пришла с готовым решением: «Все, больше никакого лечения, никакой химии. Обещай мне, что, если я буду в бессознательном состоянии, ты не допустишь, чтобы мне делали химию».
Женечка приводила и частные аргументы, вроде тяжести и длительности лечения при малых шансах на успех, но главным здесь, я убеждена, было другое. Почему-то борьба за жизнь стала казаться Женечке мелкой, недостойной, унижающей, созрела готовность отдаться судьбе. Да, лечение оборвано как вызов мнимому превосходству «нормы хотя бы над самым прекрасным казусом» (М. Цветаева).
Порой Женечка говорила: «Никто не уважает, не ценит мои муки, страдания, боль. Каждый день я живу как последний». Женечка рассказывала, что у мамы ее школьной подруги было удалено легкое, и вспоминала, какое восхищение испытала по отношению к этой женщине, увидев ее. Камю где-то написал: «Людей не убеждают страдания, их убеждает только смерть». Готова ему возразить: смерть, чужая смерть тоже не убеждает. Это нелепая, хоть и пугающая абстракция, каждый полагает, что это не о нем, с ним такого случиться не может.
Тот разговор с врачом стал последней каплей, переполнившей чашу неуважения, и подвел черту. Гордость Женечкина взбунтовалась. Трудно мне было принять это, смириться с Женечкиным отказом от лечения. Женечка, приводит последний довод: «Помнишь, я тебе сказала: сделай операцию, а ты возмутилась в ответ. И на что я была наглая и спесивая, а приняла твой выбор. Вот и ты прими, уважай мой».
Случилось это где-то в июле, при сравнительно неплохом самочувствии, при сносных еще анализах. Господи, и я еще жаловалась когда-то на пустяшные недомогания, огорчала, тревожила Женечку. Однажды выяснилось, и это поразило меня пристальностью Женечкиного внимания ко мне: она считала, что я боялась болезни, смерти, пока не переросла возрастом маму, умершую в сорок три года.