Женечка ест охотно. Особенно охотно – мексиканское блюдо «чили», рецепт которого мы раздобыли в интернете, пельмени, пирожки с мясом, тушеные овощи: пуще всех Женечка любила баклажаны – и есть, и готовить, и угощать ими, салатики из фруктов и арбуз. Как-то просит испечь простых коржиков. Ест медленно-медленно – общая слабость, недомогания отвлекают. Иногда тоска поднимает ее ночью. С бессонницей мы сражаемся по-разному. То сочиняем Женечке какую-нибудь ночную трапезу: фрукты или запеченные в духовке бутерброды, то ложимся рядышком, так, чтобы Женечкина голова лежала у меня на плече (любимая моя, нежная головка и сейчас у меня на плече), и уютно засыпаем. Непрочен был наш уют. Однажды колючим шаром возле нашего изголовья я почувствовала смерть. Она стояла требовательно и неподвижно. Засыпает Женечка обыкновенно и под мое чтение вслух. Читаю «Воспоминания» Герштейн, «Евгения Онегина», книгу Мориака о Прусте. Сама Женечка пытается читать на французском Пруста «Любовь Свана». И на телефонный вопрос нашей подруги: «Ну и как, получаешь удовольствие?» – Женечка дает задиристый ответ: «Еще какое!» У Женечки это называется «хорохориться».
Любим ветер, непогоду, дождь. Еще пуще – грозу, молнии. Ласточка влетает в окно спальни и в стремительном полете разбивается об окно в кухне.
Мы вспоминаем школу, первую подругу Элю Бучатцкую.
Женечка поджидала Элю на углу у дома, и они вместе, болтая, шли до школы. Эля мягкая, кроткая, у нее светлые пушистые волосы стянуты в хвост. Потом она будет долго, несколько лет болеть, перестанет ходить в школу, станет учиться дома. И светло присутствует в Женечкиной жизни: порой Женечка помогает Эле готовить уроки, порой они ходят на концерты. А позже заболеет Элина мама и умрет от рака. А Эля выздоровеет, расцветет, превратится в привлекательную девушку. Мы вспоминаем Элю и ее маму, и нам в голову приходит одна и та же мысль. И я бормочу: «Хорошо бы и нам так поменяться». И Женечка нечаянно откликается: «Я бы не расцвела». А потом долго терзается, что допустила такую возможность, извиняется, пытается загладить допущенную по ее мнению бестактность.
И смеялись мы в последний раз в Дурбахе, вспоминая отдых Женечки с подружками в Тарусе, а потом в Пярну. Вспоминаем, как Женечка в первое рабочее лето ездила на два дня в какой-то подмосковный дом отдыха и там долго-долго гребла на лодке, гребла и была почти счастлива.
Дурбах не потускнел, но мы в коконе беды и, выглядывая наружу через щелочки в нем, видим мир то оскудевшим, то ослепительным, но чужим. Нам естественнее смотреть в себя, хотя ощущаемая нами мимолетность жизни и наделяет пронзительностью краски, звуки, запахи, роднит с деревьями, цветами, травами, роднит со всем живым, таким же мимолетным. Дурбах то наполнял нас собой, то исчезал с лица земли вместе с нами. Полнота и пустота крались за нами по пятам, то сливаясь в одной точке, не оставляя зазора, то явственно расползаясь как клочья тумана и беды, оставляя нас раздраженными, ожесточенными.
Случались и взрывы. Женечка: «У вас всегда был культ страдания, вот и страдайте теперь, сколько влезет!» И в другой раз взрыв, обращенный ко мне: «Ты так много говорила о самосовершенствовании, так где же твое бесстрашие?» Это после встречи с коллегой Паулой, чью раскрепощенность и пылкое сочувствие Женечка готова была принять за бесстрашие. Слова эти прожигали – в них была правда.
Женечкино бесстрашие – я говорила о нем, и хочется говорить еще.
Оно запечатлено на фотографии, сделанной в калифорнийском Диснейленде. Женечка с подружками на каком-то «смертельном» аттракционе. На напряженных лицах – веселый ужас, а обычно сутулившаяся Женечка сидит с прямой спинкой и невозмутимым лицом. Женечка гордилась этой фотографией, запечатлевшей ее стойкость. Увы, эта фотография где-то затерялась, но я ее помню, и этот миг хранится во мне в мельчайших подробностях; помню бусы на Женечкиной шее из венецианского стекла. Эти бусы я привезла Женечке в подарок из Венеции. А сама Венеция, вместе с Римом и Флоренцией, иначе говоря, тур «классическая Италия», был баснословным, невероятным, вымечтанным Женечкиным подарком мне к пятидесятилетию. И Женечкиным напутствием мне были строки Бродского: