Большую часть лета все-таки мы проводим в Дурбахе. Летом 1998 года мы делили с Женечкой одну комнату, обставленную как спальня: сдвоенная кровать, тумбочки, настольные лампы. Грецкий орех за окном причудливо распластал свои ветви. В последнее лето Женечка расположилась одна в маленькой комнате, хотя порой и радует меня, устраиваясь вместе со мною в спальне. Из окна Женечкиной комнаты видны ярусы виноградников, («рай не может не амфитеатром быть»[2]) излом дороги, сосновая роща на холме. Одна из сосен, та, что особенно стройная, Женечкина любимая. Над соснами можно видеть восход солнца, тем более что дроздики на рассвете будят Женечку своим пением. Кровать, кресло, письменный стол, торшер. Мы строим планы: заниматься французским, писать потихоньку диссертацию, у Женечки с собой масса материалов по теме, привезенных из США. Сил только было мало, хватило их на одно занятие французским. Потом так и застыли на столе открытый учебник, словарь, тетрадь. Частенько Женечка упоминает о своем желании порешать какие-нибудь математические задачки. Задумываемся, к кому обратиться, кто бы мог прислать подходящий учебник, но так и не дозреваем до дела.
В июне назойливо куковала кукушка. Невольно считаем, пряча это друг от друга. Получалось всякий раз по-разному, но неизменно жутко. Сам этот звук был непереносим.
Женечкина изможденная фигурка в красной клетчатой пижамке, измученное, искаженное неотступной мукой бледное личико, нестихающая боль. Нежные тонкие пальчики. Повторяющаяся Женечкина жалоба: «Я немножко устала». Надо постоянно превозмогать себя: бегать, бегать все больше, делать приседания. Смотрим в окно на кухне: Женечка выходит из дома, намереваясь побегать: осматривается, примеряется, собирается с силами. В хмурой Женечке – решимость, укрощение вырвавшегося стона: «Зачем я два года мучаюсь!», никогда не изменяющая ей покорная грация жестов. И наплывает: «Моя маленькая, моя драгоценная, ты в светлом платье, таком верном, точном для всего твоего облика, твоей фигурки, твоей пластики, из застенчивости ты надеваешь сверху темную жилетку, но разве ей по силам скрыть твою непобедимую прелесть».
Сижу на лавочке у «Черного креста»; бреду по лесным дорогам. Вот сейчас встречу Женечку, вот она сама: по-детски прозрачное лицо, далекие глаза, приветственный, едва заметный жест рукой. Женечка подолгу спит или тихо, отрешенно лежит – это уход от невыносимой тяжести, муки.
Случаются просветления, всполохи радости: наши лесные путешествия, темные крупные фиалки, грибы с бархатными шляпками, жуки всех мастей, неистово яркие колокольчики вдоль дороги, волнующие птичьи перышки, приносимые Женечкой с прогулки. Первое птичье перышко Женечка нашла на повороте к хутору, на пригорке, усыпанном иголками от высоких сосен.
Перышко было шелковистым, сизо-серым, с яркими голубыми крапинками. Мы старательно обходили тучных, краснокоричневых рогатых гусениц, которые бесцеремонно преграждали нам дорогу. Мы нежны и внимательны ко всему живому. Нам встречается много ящериц, одна из них привлекает наше особенное внимание. Помнишь, Женечка, ту необыкновенную, желтую с черным, роботообразную, что встретилась нам у самого хутора? Теперь я знаю: то была огненная саламандра. Та самая, что живет в огне, как ты, Женечка, в том огне, что одновременно дарит и отбирает жизнь. «Огонь этот нуждается в пище, как упырь в свежей крови» (3. Миркина). Ты сама выделяешь людей с горящими глазами. Ты ведь из их числа, моя маленькая: горя и сгорая, ты дарила нам свет.
Особая радость – встреча с косулей. Помню, Женечка, ты вернулась из леса в восторге. Долго, не пугаясь, впереди тебя бежал косуленок и к тому же оборачивался время от времени, как будто затеял игру в догонялки.
А как-то ночью у нас под окном кто-то кричал и плакал по-детски, а наутро наш сосед Мюллер нашел в винограднике маленького косуленка, закутал его в одеяло и отнес в лес.
И мы долго переживали и обсуждали это событие, и Женинька сама мечтала в другой раз спасти косулю в винограднике. Однажды Женечка, придя с прогулки радостно-возбужденная, подробно рассказывает о потасовке дятлов, которые затеяли выяснение отношений на дереве и продолжили, свалившись на землю. А вот Женечку восхищает бабочка, прильнувшая к раскинувшемуся на кресле воздушному шарфику, разрисованному такими же бабочками. К сентябрю мы ждем урожай опят, заприметив прошлым летом грибное местечко на первом повороте по дороге на хутор. Опята там были непростые, опята-великаны, хоть косой коси.
По вечерам мы часто ходим в бассейн. Спускаемся у церкви, над нами кружит стая сильных птиц, играющих со светом. Женечка однажды: «Тебе стыдно со мной идти?» – о своих неотросших еще волосиках. Да, мне стыдно; я дала повод задать такой вопрос. Мне стыдно своего здоровья, своего возраста, своей не всецелой причастности к Женечкиной муке. Идем по Дурбаху. Курортный воздух, отдыхающие…