Женечка следит по телевизору за поисками семьи Кеннеди. С удовлетворением отмечает, что пропавших считают живыми и упоминают о них в настоящем времени, пока они остаются не найденными. Не считает нужным скрывать интереса к тому, как же их будут хоронить – родные пожелали развеять прах над океаном – и как же им в таком случае будут ставить памятник.
Женечка благодарна и самому Клинтону. Он в какой-то своей речи особо, с состраданием, призывая и других к нему, упомянул больных, проходящих лечение химиотерапией.
Женечку долго беспокоит загадка: двухтысячный год – это конец тысячелетия или начало нового? И потом, осененная, торжествующе объяснила мне, непонятливой: «Ну, конечно, это конец века». «Век скоро кончится, но раньше кончусь я», – будто виделась и была важна Женечке прямая, абсолютная причастность к этим словам Бродского – звучавших как напутствию ее взлету.
Однажды за вечерним чаем, после непростого дня, как будто итожа что-то, Женечка заводит разговор о моей удовлетворенности профессией, о том, кем бы я вообще хотела стать, если бы начинала сначала. Я была поражена и благодарна: найти в себе силы для столь отвлеченных вопросов… А ведь я и вправду порой скучала по работе, по какому-нибудь делу, отдавая себе отчет в подлости этих мыслей. Теперь знаю: Женечка неспроста заговорила тогда о моей работе. Как мама спрашивала меня при нашей последней с ней встрече в больнице, на кого я пойду учиться после школы, так и Женечка хотела ведать о моей жизни без нее, без Женечки, как будто может быть такая жизнь… Жизнь, а не агония.
Пока ты была со мной, мое Солнышко, многое мне было интересно и важно: и люди, и книги, и деревья, и фильмы… Да и смысл происходящего брезжил где-то на горизонте, и можно было идти и идти ему навстречу. И одиночество (нет, не одиночество, а уединение) я любила. И во всех моих человеческих отношениях ты, Женечка, присутствовала, участвовала не только одобрением или осуждением, а всей своей сущностью.
Я сама была у себя, пока ты была со мной. Мое мнимое само-стояние, его не было никогда. Без Женечкиного взгляда, оценки, слов ничего не существует. Весь мир воспринимается только через нее. Не часто, нет, ибо боюсь тревожить, когда невмочь, совсем невмочь, я и теперь зову: «Женечка, солнышко, помоги». И подхватывает и несет меня поток Женечкиной непомерной любви.
Теперь важно одно, но это одно вмещает все: «Что такое смерть? Где ты теперь, моя маленькая?» Я жду понимания, прозрения, мне одной адресованного, для меня одной имеющего смысл. По правде, я не надеюсь обрести смысл, не верится, что он может быть нам, смертным, открыт. Порой я неустанно повторяю: «смерть, смерть, смерть» – не знаю других возможностей глубоко заглянуть в смерть, быть втянутой в воронку. Мнится, что ответ может быть обретен где-то в глубине души, и только там.
А сегодня, в этот летний вечер, мы еще живы и хорохоримся, и строим друг другу гримасы – кто кого перещеголяет, и ловим в эфире полюбившийся Женечке этим летом шлягер «Мамба № 5», и пританцовываем под его зажигательную мелодию.
Иногда Женечка выходила в интернет и меня брала с собой. Из всех соблазнов, коим несть числа в этом мире, мою маленькую волновал в последнее время лишь один – путешествия, поездки… Словно перемещения в пространстве могли компенсировать жестокую ограниченность времени пребывания на земле, безотчетно ощущаемую даже в светлые периоды.
Мечталось Женечке поехать в Прагу, «город детской сказки», где мы с Женечкой были, когда ей было четырнадцать лет, расколдовать его после не вполне удачной второй поездки. Но это потом, а сейчас Женечку тянуло куда-нибудь к морю: к ласке, покою, неге, музыке прибоя, лунной дорожке на воде.
Мы сидим у компьютера и обсуждаем найденные варианты. Наконец останавливаемся на маленьком местечке в Италии неподалеку от Равенны.
Женечка заказывает неделю отдыха в начале сентября, и мы рассматриваем карту, раздумывая, как же лучше туда добраться. Поначалу Женечка намеревалась отправиться в путешествие одна. И речь порою заходила о поездке в Венецию. И все-таки в Венеции Женечке хотелось встретить Рождество. По словам Бродского, «В Рождество приятно смотреть на воду, и нигде это так не приятно, как в Венеции. Дух Божий носился над водою. И отразился до известной степени в ней – все эти морщинки и так далее…» А сейчас Женечке хочется к летнему морю. И мне хотелось, чтобы Женечка побыла одна и почувствовала бы свободу, не стесненную тягостным родительским надзором. Родительские ожидания, огорчение, раздражение (даже оно случалось, если иной раз Женечка не справлялась с возложенными ею на себя обязательствами) давили на Женечку, еще больше нарушали ее душевное равновесие. Все же Женечка признает: поездка в одиночестве ей сейчас не по силам.