Ибо каждый день может появиться новое спасительное лекарство, каждый день в больном могут открыться новые внутренние резервы, произойти душевный переворот, поднимающий его на другую, высшую ступень бытия. А вместо этого лечащий врач доктор Мульвазель, не пытаясь убедить Женечку в необходимости продолжать лечение, не пытаясь вдохнуть в нее веру в успех и не видя в Женечке живую, юную девушку (но не живы те, кто не видит живых в других), а причислив Женечку к группе «пропащих» (это ли не предательство!), сообщает семейному доктору о бесполезности лечения. Что же это за безразличие к человеку, волею судьбы столь тесно с тобою связанному, прошедшему на твоих глазах страшные испытания и муки?!
«Человек умирает не от болезней, а от тайного решения не оказывать им сопротивления» (Ю. Нагибин). Вот к чему и подводит своих «неперспективных» больных доктор Мульвазель. И недаром Женечка, вернувшись домой, подводя черту под своими отношениями с доктором Мульвазелем и иже с ним, говорит: «Я им не верю, они все обманщики».
Обвиняю, упрекаю врачей. Они не сделали всего возможного, они не воспользовались всем арсеналом средств лечения, они не приняли в расчет свой собственный прогноз, сделанный ими после комы и указывавший на то, что надо продолжать лечение, не дожидаясь рецидива; они не привлекли для консультации или консилиума ни одного врача из другой клиники и не направили на консультацию нас. Из четырех центров мы получили информацию о том, что у Женечки есть потенциальные доноры костного мозга. Страсбургские врачи, однако, сообщили нам, что подходящего донора нет, долго избегали объяснений, а когда снизошли до них, то сделали это настолько невнятно, что мы их не поняли. Да и поведение всего этого медицинского коллектива иначе как агрессивно-оборонительным, кощунственно-эгоцентрическим, ищущим престижа в рамках своих узко цеховых интересов, не назовешь. Они все время уклонялись, ускользали от общения с нами, родителями, или отбрасывали нас своей гневливостью как мешающих им работать. И невыносимо понимать: жизнь людей для них незначима, вторична, ибо для них приоритетны эксперимент, собирание статистики, то есть их абстрактный медицинский опыт и непоколебимость личных амбиций. А главное, они не сделали все возможное, чтобы вылечить Женечку! Носить в себе такое знание невыносимо!
Это о чужих. Еще мучительней, еще невыносимей другое. Разве каждый из нас, близких, начиная с меня, сделал все возможное и невозможное, чтобы спасти Женечку? Нам было проще и естественнее страдать, страдать люто, чем бороться и удерживать Женечку на земле. И сколь бы мы ни просили у Женечки прощения, его не может быть. Имею в виду не Женечкино умение прощать, а прощение Высших Сил, и потому Женечкина посмертная ангельская обитель не для нас. Хотя понимаю и то, что для встречи с нами, жалея, тревожась за нас, благородная Женечка готова была бы пожертвовать райскими кущами и соединиться с нами, пусть даже в ждущем нас аду. Так выходит по нашим представлениям о посмертии. Какие же порядки на том свете неведомо нам. Окажемся там, что-то узнаем, но каждый узнает свое.
Уже распрощавшись с доктором Мульвазелем, Женечка, передавая мне по телефону состоявшийся разговор, встречает его вновь, что вызывает у Женечки приступ веселья, адресованного доктору. Он должен видеть и запомнить Женечку веселой и бесстрашной. А на обратном пути Женечка заказывает нам пятидневную поездку в Ниццу.
Мы летим в Ниццу. Самолет – это тоже твоя территория, Женечка. Твоя уверенность, раскованность, дорога в неизвестное, твой полет над облаками, над горными вершинами. Ты любишь летать, это всегда твое собственное движение, твой порыв и прорыв.
В Ниццу Женечка уже возила родителей в 1997 году желая отметить здесь свое двадцатипятилетие. Женечка много времени проводила на пляже, загорала и так обгорела, что едва ходила. Женечкина матово-белая голень в форме удлиненного веретена, первой сгорала на солнце и потом, когда спадала возбужденно-розовая воспаленность, становилась слегка шершавой.
Так натянуто-матово мерцала кожа над близкой косточкой, что немного страшно было за эти хрупкие сооружения. Покатые коленные чашечки… Твои ножки, Женечка, как они были прелестны! Какое имели «необщее выражение».