Женечка была сама заботливость. Нежила нас, кормила, занимала, побуждала к прогулкам, к походам в музей Шагала, дом-музей Матисса. Мы ездили в Марсель, на родину графа Монте-Кристо, в Грас к Бунину, в Канны, где мы фотографировались на знаменитой каннской лестнице, в сказочный Монте-Карло… Даже до Италии тогда доехали, во всяком случае границу пересекли, правда, до итальянского побережья не добрались, сил не хватило. Мы многое увидели за неделю. Жизни оставалось мало, надо было спешить, отведать земных яств.
Однажды мы с мужем оставались на пляже, и Женечка принесла нам туда сандвичи. Именно тогда под бременем этой, казалось бы, малой заботы, малой на фоне всех тех больших, всю поездку и всю жизнь расточаемых нам Женечкой, обдало меня тем самым страхом, уже ведомым, но еще невнятным: «Так не бывает. Здесь на земле так не бывает, чтобы дети так баловали своих родителей, так напропалую расточали бы себя». Сейчас вспоминаю и договариваю, тогда не додуманное. Была в Женечкиной заботе какая-то чрезмерность, рвущая душу. Одаривала безоглядно, имея к тому призвание, отдавала больше, чем брала, и истаяла, отдала себя всю. Ибо уходит первым тот, кто умеет отдавать.
Ты одаривала нас любовью, великодушием, благородством, пребывая на земле, и продолжаешь одаривать, уйдя к звездам и своих близких и тех, ставших близкими, кто получает помощь от фонда АдВита, возникшего под сенью твоей любви и посвященного тебе.
Ницца 1999 года после дождя. Море в сети солнечных бликов. Звуки прибоя, заглушающие твои стоны, так что их можно не прятать; вода, родственная твоим слезам, из-за них она не выйдет из берегов; вода, омывающая раны, смывающая все чужое, ненужное. Дыхание моря в лад с твоим дыханием; ласковое, убаюкивающее покачивание на его волнах; слияние с его безбрежностью, непостижимостью; поглощение твоего мрака и ужаса, твое освобождение. Моя Женинька, моя маленькая, моя бесконечно любимая Женинька. Ты не плачешь, ты молчишь о том, что разрывает сердце.
Женечка уверенно ведет меня в чертоги гостиницы. Долго и сладко спим. Обедаем в китайском ресторанчике. Нам нравится здесь, и обеды наши с этого дня проходят в нем. Всякий раз за столиком напротив – человек с лицом пророка, человек с «горящими глазами», однажды видим, он передвигается на коляске.
Доходим по набережной до скалы, пересеченной причудливыми аллеями парка. Поднявшись по одной из них, оказываемся заключенными в лабиринте парка-скалы, многочисленные ворота которого запираются в урочный час, как раз после того, как мы вошли. Долго, терпеливо и радостно блуждаем по лабиринту от одних запертых ворот к другим. Мы не чувствовали себя заблудившимися, беспокойства не было, наоборот, мы были ближе к покою, чем обычно, за все последнее время. Мы были неприкаянными, потерявшими себя и свою муку. Блуждали до тех пор, пока какой-то сердобольный человек, живущий здесь, не выпускает нас на волю. Мы оказываемся среди узеньких улочек и увенчанных соборами многоугольных площадей старого города. Ужинаем в пиццерии на площади и, плененные, каждый вечер теперь бродим здесь. Утром лежим у моря. Женечка с прекрасным, тихо сияющим лицом, перешагнувшая порог, разделяющий жизнь и смерть. Глаза обыкновенно закрыты, отгородившись от людей, слушает себя и море. Потом будет сожалеть, зачем все время закрывала глаза. Порой подзывает служащего переставить тент, прямое солнце Женечку беспокоит. По-детски бросает в море камушки-блинчики. Забредаем в старый порт, загадываем в другой раз поплыть отсюда на Корсику. Бросаем монетки в море, хотим приехать сюда еще.
На открытом трамвайчике едем с экскурсией по городу, поднимаемся на вершину скалы-лабиринта, где бродили в первый вечер, не находя выхода.
Оказываемся на смотровой площадке: под нами синебирюзовая бухта и весь город. Спускаясь вниз, держимся за руки – оберегаем друг друга.
Женя однажды сказала мне, что помнит руки знакомых людей. А я помню руки Женечки. Тоненькая кисть – очень розовая и продолговатая, узенькая в запястье и расширяющаяся к костяшкам. Форма скорее удлиненно-трапециевидная. Костяшки очень нежные и почти утопленные, не покрытые сеточкой морщин. Удлиненные и нежно прозрачные перепоночки между пальчиками удивительно алели на просвет. Пальчики длинные и на концах необычно долго и плавно закругленные. Лунки ногтей беленькие, совсем-совсем крошечные и детские. Ноготки обкусаны (с детства была у Женечки такая привычка), но очень ровно. Заусенцы Женечка старательно удаляла «голубенькой штучкой». Большой палец как раз небольшой и очень грациозный. Женечка умела как никто другой – необычно сильно – выгибать его лебединую шею и часто в задумчивости смыкала четыре пальчика вместе, отпустив большой на волю. За счет длины пальцев и узости ладони Женичкина кисть казалась очень длинной. Женичкины руки не бросались в глаза, она никогда не делала руками подчеркнуто-грациозных движений: только занявшись чем-то, изумительные Женичкины руки обращали на себя внимание.