Все так умирают? полностью

А сейчас я жгу свечи. Так красиво! А запах. Он у меня ассоциируется почему-то с Домской церковью. Она потрясающе хороша, но самое изумительное было, когда в ней неожиданно зазвучал орган; Бах. Это было очень величественно, и в то же время я почувствовала, что в ней витают родственные мне духи. Действительно, что может быть лучше старинной музыки?! Разве что «Посвящение Макаревичу»? (конечно, не применительно к адресату). Потом была смотровая площадка в Вышгороде, а внизу Ратуша, изумительные улочки и вдалеке море. Хорошо вспоминать красоту. Когда купаешься в ней, все время кажется, что ты ее недостойна. Вот идешь вечером по бульвару. Пруд темно-зеленого-синего цвета, в воде отражаются огни и тени, деревья призрачные, за ними пустынная улица, а там белый-белый сказочно-торжественный «Современник» с белыми фонарями и красивые старые дома, в окнах – свет, немного прищуришься, и кажется, что там горит много свечей, нарядные и счастливые люди танцуют мазурку, им подают изысканные угощения. Вот-вот проедет карета, а мужчина в черном фраке с тростью в руке крикнет: «Извозчик!» А на темно-синем небе белая луна. Эти контрасты темного и светлого, матового и светящегося. Господибожемой.

Хочется сбежать от этих видений, после хочется в них кружиться, а после, чтоб все раскололось вдребезги. С хрустальным звоном и запахом и цветом сирени.

«А что разбилось, то разбилось,

Зачем осколками звенеть?»

И через час, а может быть раньше, я пойму, что мне уже никогда не превратиться в господина ван Шонховена.

Выпускной вечер: сиреневое, с оборочкой наискосок Женечкино платье, под цвет и под стать ему колечко с сиреневым камушком – аметистом, гладко зачесанные, собранные в хвост волосы. На этом вечере возникло короткое взаимное увлечение («и жаль, что короткое», – комментировала Женечка) первым математиком класса Семой Блинником, который таскал Женечку в первом классе за косы и лез драться, отец даже ходил жаловаться в школу.

И жаль, что с Сашей Антиповым в аспирантскую пору ничего не получилось, не был он настойчив.

Хочется вернуть хоть один день той московской жизни. Нет, просто хочется вернуться в ту жизнь. Прийти домой, а там – Женечка. Накормить ее, приласкать, уложить спать. Переступаться через стенку. Весь день гладить Женечку по головке. У Женечки такие красивые, яркие, орехово-коричневые, гладкие, блестящие волосы, которые я с мукой ласкала шестого сентября 1997 года накануне Женечкиного отъезда в Страсбург – перед больницей, перед беспощадным лечением. Дома в Москве хранится прядь тех Женечкиных волос – можно целовать и плакать, как плачу сейчас.

Мы вспоминаем наши совместные поездки, летние отпуска. Женечка помнит лучше, поправляет меня, уточняет.

Мы втроем с Женечкой и дедушкой Сеней в Симеизе. Женечке три годика.

Перед поездкой мы зашли в парикмахерскую на Петровке к молоденькой парикмахерше Гале. Та сделала Женечке короткую, «модную» стрижку, после чего Женечка с родителями побывала впервые в ресторане «Будапешт». Моя маленькая Мусенька давно кашляет, никто не знает, что это за кашель. На всякий случай Женечке в Симеизе делают уколы, традиционные для этого края туберкулезных санаториев. Крым, май, все цветет и благоухает. Мы совершаем далекие прогулки, оставляем позади городок с его чудесной аллеей, огибаем мыс и выходим на простор, к прекрасному дикому пляжу.