Лихорадка не отступает, скачки температуры, приступы озноба, боли. Женечка худеет и слабеет. Третьего ноября нам предстоит сдавать анализ, претерпеть переливание крови. «Я боюсь анализа», – перед выходом, уже в пальто, выкрикивает Женечка. Обнимаю, пытаюсь забрать боль себе: «Не надо ничего бояться, мы ничего не боимся». Двор Женечка пересекает без моей помощи: соседи, хозяйка не должны видеть Женечкину слабость. Дальше идем под руку по улице, ведущей к клинике (в одну сторону) и к Женечкиной работе (в другую). Это время обеденного перерыва. Нам навстречу стремительной деловой походкой движется Женечкин начальник Ханс. Желая избежать с ним встречи, переходим на другую сторону улицы и натыкаемся на Женечкину подругу Олю. Мы давно с ней не разговаривали, не виделись с четырнадцатого июля, и она явно в замешательстве от встречи, от Женечкиного изможденного вида, хотя для меня все так же очевидна Женечкина изысканная высокая красота. Опережая Олю, Женечка осведомляется: «Как дела?» И поспешно расходимся: мы – в больницу, Оля – на работу. И почудилась мне тогда суетность и бессмысленность всех без разбору мирских дел. Лишь одно дело показалось мне истинно важным – наше дело, дело умирания. А Женечке вовсе не было ни до чего дела. Женечка была в своем мире.
У Женечки берут анализ, укладывают на переливание крови. Вскоре предварительный анализ готов, он непонятен. Женечка: «Это или конец, или начало». Иду за окончательным результатом анализа в лабораторию, теперь все понятно и страшно. Возвращаемся домой под руку. Чувствую, идем так в последний раз, и не могу сдержать рыданий. Женечка ласково, утешающе пожимает мне руку. Моя маленькая, моя Женечка меня утешает. Как ни посмотрю, все вижу себя плачущей, а Женечку – меня утешающей.
Оглядываясь на земную жизнь, Женечка была сдержанна и бесстрашна и почти не плакала. Понять же отрешенность, оценить земными мерками нам не дано, не нашего это ума дело. Можно только назвать ее. Какую природу имеет это Женечкино бесстрашие, наслоившееся на изначальное, земное?
Хочется допустить, хочется верить: Женечка видела свет, манивший ее, отрывавший от земли. Пройдя через кому, Женечка не была уже вполне земным человеком.
Мы дома. Температура все растет: 39–39,5. Женечка слабеет, жмет сердечко, мы часто пьем капельки. Иногда Женечка просит сама, иногда предлагаю я. В этом какая-то жгучая жалоба, которую Женечка не может высказать. Не было таких слов, да и гордость, прекрасная гордость, мешала. Как вообще Женечка могла вынести эти последние сроки в одиночестве, в полном одиночестве? Ведь я не в счет: что было сохранно, то растворилось в Женечке. Иногда Женечка встает, с удивлением смотрится в зеркало, понемножку плещется в ванной, доходит до кухни. И все больше времени проводит в постели.
Как-то Женечка вспоминает свою учительницу музыки Ольгу Сергеевну – как у нее все было, как она умирала… Я уклонилась от разговора, сославшись на разницу заболеваний. Не могла его вести, все во мне дрожало. Но у ее учительницы все было именно так: страшный диагноз, лечение, год хорошего самочувствия, надежды, и потом обвал и смерть. Ольга Сергеевна не уходила от людей, ей хотелось говорить, хотелось вслух вспоминать свою жизнь, не пряча темного, не хороня светлого. На поминках одна из подруг Ольги Сергеевны вспоминала, как та называла время умирания самым значительным, самым прекрасным в своей жизни. Ольга Сергеевна входила в смерть под хор человеческих сердец, а Женечка растила себя в одиночестве и уходила одна.
Солнечные блики на позолоченных рамках картинок… Небо, облака, добрые аисты в окне… Картина, толкующая о спасении… Пахнущий свежестью пододеяльник… Последние приметы земной жизни, радости.
Вещественный мир ускользал, в мозаике жизни иногда загорались какие-то кубики: «А перстень с кораллом у нас с собой?» – интересуется Женечка, не проявлявшая раньше к нему особенного интереса. Какими гранями, каким светом заиграл этот камень в измученной Женинькиной голове?
Но груз ответственности за близких не оставлял Женечку до конца. В последнюю домашнюю субботу прихожу из магазина промокшая, озябшая.
Женинька убеждает меня раскупорить коньяк: «Нам рассчитывать не на кого», – говорит трезво и ожесточенно.
До последнего момента я все уповала на Женинькину помощь, подсказку, смекалку. Помнится, надо было прочитать аннотацию к новому лекарству. Я растерянно развожу руками: «У нас же нет франко-русского словаря. Как же быть?» – я, как обычно, жду подсказки от Женечки, забывая на какой-то момент о ее беспомощности, о том, что она прикована к постели. И конечно, Женечка, недоумевая на мою непонятливость и на мою неизбывную готовность искать в ней, Женечке, опору, подсказывает простой выход: всего то и надо было – к франкоанглийскому словарю добавить англо-русский.