Мембрана так и не закрылась. Теперь там второй месяц по ночам зарницы и гулкое уханье. Без перерыва, круглосуточно, лупят артиллерийские батареи, в надежде пробить брешь. Днем, за шумом транспорта и городской суматохи, выстрелов не слышно, а ночью да, что-то такое… Какая-то тугая пульсация в пространстве. И зарницы. Батареи всего в семи километрах от города, просто там глубокая долина, и потому выстрелы слышны плохо. Холмы гасят. Но вот мысли – их ведь не скрыть от самих себя. Те, кто знал, что там за учения идут, понимали, что не к добру всё это. И что стерео это так, цветочки. Тусклый у них мир. Унылый. А ну, как сюда тот мир хлынет? Если у пушкарей получится. Хотя, там ведь не только артиллерия. Ученых всяких понаехало. Установки, аппаратура. Мне это дядя Вова рассказал. Он же, кстати, меня и надоумил молчать в тряпочку, чтобы хуже не вышло. Не для всего мира, а только для меня.
– Ты пойми, дурень, если заявишь, что видел как там да что, и если решат, что ты тоже каким-то боком для их опытов важен, всё-таки это твой двойник, не мой, не ещё кого-то… Закроют.
– Что? В тюрьму? Сейчас не тридцать шестой, дядь Вова…
– Запомни, он всегда и везде тридцать шестой. Как только государство начинает защищать свои интересы – никакие законы не действуют. Есть лишь закон целесообразности. Нужно избавляться от неугодных? Избавятся. Везде так было, есть и будет. Что у нас, что у американцев, да хоть у кого. Тут вопрос мировой безопасности! Мало ли, вдруг ты сам как-то своего стерео ухайдокал, или, там, повлиял как-то. Не в тюрьму, конечно, но закроют. Изучать будут. Следить… Ну, решай сам, моё дело предложить…
Я, конечно, согласился. Потому, что понимал правоту дяди Вовы. Какая кому разница, кто что видел? В службу Сбора Информации сообщили? Сообщили. Нам говорили быть бдительными, мы и бдили. В частности, дядя Вова. Его, кстати, промурыжили несколько дней, и он всё повторял свою сказочку про то, как на старости лет решил пеший марш по лесу устроить. Но вроде поверили. А что такого? Ну, пошел по грибы… Маслята и рыжики сейчас. Сезон. Это все знают. Наткнулся на мембрану. Когда открылась, как открылась, при каких обстоятельствах – того не видел, сказать не может. Холм какой-то, ноги чьи-то торчат, иголки кругом летают, и непогода там – просто жуть. Пробдел. В смысле – доложил. Всё как положено. Потом кучу расписок дал. О неразглашении. О невыезде. О сотрудничестве в случае необходимости. Оказалось, ему и раньше всякие секреты доверяли, и ничего. Не выболтал. Ни соседям, ни газетчикам, что на сенсации падки. В общем, поверили. И только я знал, чьи это там виднеются ноги, и чей это стерео.
Дядю Вову, кстати, проверяли. Понавешали видеокамер, которые и указали, что его стерео жив-целехонек, и всё такой же урод, ему бы в театре играть. В современном. Знатный бы персонаж вышел. Ну, а я, по совету того же Дяди Вовы, на пару дней слинял к тетке в деревню, чтобы под руку никому не попасться. Эх, хорошо спать на соломе, под самой крышей амбара! Тут и сено, и хмель… Колокольчики коровьи, от них вреда нет, а люди крестятся, когда звенят другие, которые потом об асфальт… И когда стерео являются. Попик вначале крестные ходы устраивал, водой святой брызгал. В общем, изрядно насмешили тех, что с другой стороны.
И вот там, в деревне, во сне, в первый раз я её и увидел…
Несколько дней назад Следящие таскали за город меня и еще нескольких таких же неудачников, которые не видят в мембранах своих двойников. Возили нас в закрытой повозке по холмам, поросшим проволокой. Издалека показывали на тучи, что несут стреляные дожди, – от города их гоняют, а здесь они плавают, жирные и невозможно мрачные. Через решетки мы смотрели на дымчатых призраков и на серо-желтых прыгунов, а те смотрели на нас своими красно-фасеточными глазами, переминаясь на тонких сильных ногах, словно хотели прыгнуть на повозки.
Повозочные вискеры излучали тревожность, но в ней чудилось нечто нарочитое. Словно они знали, что прыгуны не прыгнут, призраки не подлетят, туча пройдет мимо.
– Вы, конечно, слишком особенные, чтобы у вас были двойники, – приговаривал Следящий, и голос у него был сухим безликим, как пыль на загородной дороге. – И вы, конечно, слишком хороши для того, чтобы приносить пользу обществу. Вы хотели бы остаться одни среди всего этого, когда остальные уйдут в новый мир за своими двойниками, не так ли?
Мы не отвечали, ведь по умолчанию должно быть ясно, что нет, мы не хотим остаться тут в одиночестве. Но не знаю, как другие неудачники-без-двойников, а я подумала, что это было бы не так уж плохо: все уберутся, а я останусь. Никто не будет безостановочно мне напоминать, как это неблагородно – не оправдывать ожиданий, как на меня надеялись, а я то-сё, такая-разэтакая.
Нас, неудачников, в повозке было четверо. Наверное, мы должны были ощущать некое единение, но нет, мы не говорили, не перемаргивались понимающе, мы вообще старались не встречаться взглядами. Просто сидели и смотрели туда, где мелькали полупрозрачные спины летучих змей.
