Все зеркало полностью

Двор, густо забрызганный буро-зелёными тенями. Чёрная вода стоит на уровне третьего этажа. Катя, сидит на тёплой крыше, сжимая в руках леску, а под маслянистой поверхностью, собирая воду в складки, ходит Белая Рыба. То она вывернется боком, блеснув крупной чешуёй, то покажет огромный мутный глаз с торчащим из него крючком. Белая Рыба сильная, Катя знает, что её нельзя упустить, а то беда, но и поднять её невозможно – сил едва хватает, чтобы удерживать Рыбу на поводке. Вдруг Рыба прыгает в воздух, показывая распоротое брюхо, и уходит на дно. Леска натягивается, но Катя успевает намотать её на руки – удержать, не дать уйти. Рыба ударяется боком в качели, там, внизу, расталкивает мусорные баки, уплывает через дворовую арку. Леска натягивается струной, легко проходит сквозь Катину плоть, отсекает кисти рук. Рыба уходит – туда, на улицу с трамваем, отражается в витрине булочной, сворачивает за угол, вот и нет её. А Катя остаётся на крыше, глядя на две культяпки, в которых ни костей, ни крови, а только специальные отверстия, как у человечков «Лего».

– Правильно, – сказал Воробей, как будто подсмотревший её сон. – Легче к нему туда спуститься. Ну что?

– Иду, – сказала Катя.

– Ну и ладненько. Есть у тебя какая-нибудь его вещь? – спросил Воробей.

– У меня есть его вещь, – сказала Катя.

Она аккуратно достала из рюкзака пакет, в котором лежал галстук Цап-Царапыча. Пакет передал ей Говоров, сказав, что Воробью он наверняка понадобится. Катя относилась к вещи, принадлежащей убийце её дочери, словно к радиоактивному инфицированному говну, она трогала этот галстук только через три слоя целлофана, будто боясь, что он вспыхнет в её руках.

– То, что надо, – одобрил Воробей, вынимая страшный галстук и повязывая его на шею. – Мишка, тащи сюда всё. Я пока водку допью, а ты раздевайся. Да, что смотришь? Думаешь, покойники в трусах разгуливают? Одежду долой. Да не ссы, у меня не встаёт давно.

Катя не собиралась раздеваться.

Катя, учительница музыки, тридцати двух лет, воспитанная интеллигентными родителями, не собиралась раздеваться в строительном вагончике, оборудованном под жильё, перед плешивым мужчиной, которого едва знала. Она оцепенела от такого предложения, замерла, как зверёк перед автомобильными фарами.

И тут же за дело взялась какая-то другая Катя. Она быстро стянула через голову кофту, сняла футболку, расстегнула лифчик и взялась за ремень джинсов. Мишкина рука поставила на столик тарелку с разносортными конфетами. Катя стянула брюки и трусики. Воробей развернул первую конфету и протянул её Кате:

– Рот открой быстро, – сунул в Катин рот карамельку, закрыл нижнюю челюсть рукой. – Жуй. Не выплёвывай. Прожевала?

– Да.

– Ещё, – он сунул в рот ещё одну конфету. – Чтобы попасть к мертвецам, надо поесть их еды, ясно?

– Ясно.

– Конфеты Мишка на кладбищах собирает. Жуй-жуй. Этот твой, которого ты ищешь, душегубец, да?

– Да. Цап-Царапыч. Помните, по телевизору…

– Жуй ещё. Как же не помнить, помню. Сколько детей-то переубивал, а? Молчи, Катя, жуй. Когда там окажемся, от меня не отставай, ясно? Всегда за мной приглядывай.

– Ясно.

– Абы назад не вернёшься, учти. Жуй. И ни с кем там не разговаривай, они болтливые, покойники-то. Ещё жуй. Заморочат тебя, а мне потом выморачивай, и не всегда это получается. Ходить туда – не людское дело, грешно это, Катя, платить за это придётся. Берёшь на себя мой грех? Берёшь на себя мою плату? Говори: «беру».

– Беру.

– И с душегубцем не вздумай разговаривать, он сам тебе всё покажет. Или не покажет. Но я им языки-то развязываю обычно. Ясно?

– Ясно.

– Ходить туда – гнилое дело, всё равно, что умирать. Только умираешь единожды, а я хожу туда сколько уж лет. Берёшь на себя мой страх? Говори: «беру».

– Беру.

– Возвращаться оттуда – тайное дело, чёрный ход. Лазарь в дверях стоит, а я мимо него малой птахой пролетаю, да ещё и тебя провожу. Берёшь на себя моё дело?

– Беру.