– Не понимаешь? Антон, ты же не маленький! Станет ясно – кто кого. Мы их, или наоборот.
– Глупо это. Зачем, если возможно, что не мы их, а наоборот, ломать эту стену? Может, мембраны нас друг от друга как раз и берегут!
– Может, и берегут. А может, наоборот. Мало ли, что политики с экранов по ушам чешут про дипломатические контакты, про идентичность миров, а значит – договороспособность и прочее. А может, мы для них, как индейцы обеих Америк. Добыча. Нахлынут, и отберут наш мир. Или, там, в свой как-то обратят. Тут кто первее…
– А если аннигиляция? – спросил я, даже не сомневаясь. Что дяде Вове это словечко точно знакомо.
Аннигиляция. Пространственная диффузия. Это слышалось в телевизорах чаще, чем реклама кофе и очередных чудо-таблеток от изжоги. Потому что не скоро все поумнеют, чтобы понять, что именно растворимый кофе и изжога могут быть как-то связаны. Неважно. Но физиков и прочих ученых слушать было интересней, чем политиков и ведущих всяких бла-бла-бла-шоу. Вот только ничего конкретного физики не говорили, а только изумляли нас, непросвещенных.
– А если аннигиляция, то так нам и нужно. По делам воздастся, не по словам. Давай, что ли, коньяку хряпнем, раз не спим. У тебя есть?
– Краснодарский. Армянского давно уже не пил.
– Сойдет. И посидим на дорожку. Так что, красивая, говоришь?
– Очень.
– Так может. Не просто так ты её в мембране увидел? Или она тебя… Может, отразилось что-то такое, внутреннее…
– Душа?
– Может, и душа, кто знает… Наливай. И лимончика подрежь…
А когда дядя Вова ушел, а я собрал свои вещи, чтобы снова улизнуть в деревню, то вдруг ощутил необычное чувство. Вначале смутное. Затем более отчетливое. Тоска. Радость. Ностальгическая грусть. И всё это оформилось в одну-единственную мысль.
Я не вернусь.
Родители и сестра едва ли заметили моё исчезновение. В последние месяцы, когда я оказалась совсем-не-такой-как-надо, мы страшно отдалились друг от друга.
Да, я все-таки раздобыла рюкзак. Голос Дома помог мне. Теперь я уверена: он хочет, чтобы я ушла, далеко-далеко ушла и не вернулась… Я хочу того же.
Окончательно я поняла это два дня назад, во время допроса в Доме Смотрящих, когда сидела совсем одна в белой-белой комнате, полной гулких-гулких голосов и пыталась придумывать хорошие ответы на плохие вопросы. У меня вообще никаких ответов не было, я ежилась под холодными взглядами Смотрящих, их голоса отдавались скрежетом в моём позвоночнике, а собственный голос и пальцы у меня дрожали. Я страшно злилась на то, что мой голос дрожит, я пыталась говорить спокойно и взвешенно, но получалось только виновато пищать, потеть, сжиматься в комок и мечтать провалиться сквозь пол.
Кончилось всё тем, что я поставила оттиск в уведомлении о невыездах и неразглашениях, а еще – согласие на медицинское обследование, «если оно потребуется». Кто бы сомневался, что потребуется. Кто бы сомневался, что нас, не-таких-как-все-уродов, непременно потребуется хорошенько расковырять и разобраться, что там у нас внутри не так. Еще бы мне не захотелось сбежать!
За прошедшие дни это желание только крепло, делалось острее и звонче, пока не стало заслонять собой всё, как будто оно само превратилось в огромную мембрану, ничем не разбиваемую, но через которую я непременно должна прорваться, потому что… Потому что для этого мембрану вовсе не нужно разбивать.
Я иду по пыльно-пружинистой земле, и, кажется, могу шагать так бесконечно долго, не зная ни сожалений, ни усталости. Только невероятное облегчение, потому что с каждым шагом я ухожу всё дальше от стен родного кристального города, от вечно прекрасной погоды, всезнающих Голосов и людей, которые ежедневно в едином порыве… А впереди у меня – мрачное тяжелое небо, волшебное в своей бесконечности, и съедобно-проволочные холмы, и красное солнце, от которого жирные тучи со стреловым дождем кажутся очень сердитыми. И еще – прыгуны с тонкими сильными ногами.
Никто не помешает мне считать, что в красно-фасеточных глазах прыгунов я вижу одобрение.
Я не доехал до тетки. Вышел из электрички на первом попавшемся полустанке. Потому что если это судьба, то она сама всё сделает. Мы редко когда можем помочь судьбе. Разве что помешать. А я не хотел мешать. Пусть. Пусть всё идет, как идет. И мой стерео… Моя… Ко мне приходящая, и я. Если это связь, которая прочнее всех мембран мира, то у нас получится…
Поляну я увидел позади покосившейся будки путевого обходчика, где давно уже никто не обитал, кроме одичавших собак, сбежавших из ближайшего поселка. Я даже не смог узнать его названия, оно просто было стерто с вывески на заплеванном перроне. А вот поляну заметил сразу. Потому что там уже колыхалось марево мембраны. И с той стороны меня уже ждали. Что ж. Я готов.
