Делаю вдох. Потом быстрый шаг. Протягиваю руки. И чувствую, как мои пальцы сцепились с её пальцами. И звон колокольчиков стал просто нестерпимым. Они ликовали! Они праздновали свою победу над серыми дождями одного мира и заплеванными полустанками другого! А потом снова шаркающий звук. И мембрана закрылась. А мы так и остались стоять. Я и она. Вместе.
Вот только не было тут ни полустанка, ни унылого цвета. Это был совершенно иной, третий мир. Мир для нас. Не Земля, не Зазеркалье. Деревья вскинули кроны на недосягаемую высоту. Облака плыли плавно и величаво. А на небе сияло солнце. Одно желтое. Другое красное. Третье синее. И были мы, и больше никого…
– Вот же он, – сказала Катя. – Как же я его не заметила?
Строительный вагончик стоял посреди заросшего низким кустарником пустыря. Растрескавшаяся голубая краска, заклеенные газетами оконца. Вокруг плотно натоптано, похоже, что она не первая кружила по рыжей липкой глине, не замечая того, что торчит перед глазами.
– Такое вот колдунство, Катька, – сказала Катя. – А ведь Говоров предупреждал.
Она оглянулась на прозрачную весеннюю рощу. Всю дорогу сюда, в пустой электричке, на раскисшей грунтовой дороге, среди чёрных, слепеньких деревенских домов, в голове её крутилась пластинка с записью маминого голоса.
В другое время и в другом месте Катя не прислушивалась бы к этой пластинке, давно и привычно скрипевшей в её голове столько лет, ах, сколько уже лет! Но теперь она едва не развернулась обратно, остановило только понимание, что следующая электричка через четыре часа, которые придётся провести на бетонной площадке, где дует по ногам и нассано в углу. А в этом вагончике, наверное, её последний шанс. Катя подошла к ноздреватому сугробу и принялась чистить в нём резиновые сапоги.
Из-под вагончика вылез пёс, донельзя запущенный спаниель, молча посмотрел на гостью, развернулся и полез обратно. Катя успела заметить, что вместо левого глаза у пса уродливый нарост, похожий на бордовый гриб.
– Ну что? – спросила Катя. – Войдёшь? – и сама себе ответила. – Да. Конечно да.
Она взобралась тремя ступеньками на крылечко, постучала в обитую дерматином дверь, потом увидела и вдавила пуговку звонка. Изнутри продребезжал первый такт песенки «Голубой вагон бежит-качается!» Мама в голове хихикнула: «
– Чего надо?
– Здравствуйте! Я Катя. Екатерина Лепина, я вам звонила.
– А, ты. Водку взяла? – спросил голос.
– Разумеется.
– Чего?! – раздражился голос.
– Взяла! – крикнула Катя, стягивая за лямку рюкзак.
– Сладенькое? – спросил голос.
– Взяла. И соль взяла, и порох, и марганцовку.
– Жди, – сказал голос, чуть повременив, и дверь закрылась.
Катя спустилась к сугробу, вытряхнула сигарету из пачки и закурила. Она больше трёх в день никогда не курила, а теперь долбит и долбит, это всё нервы, её трясёт с того дня, когда пришла эсэмэска от неизвестного номера.
ЦАПЦАРАПЫЧ ЗДОХ ОТ ПАНКРИТИТА СЁДНЯ. ПРАЗНУЙ.
Катя сразу позвонила Говорову, и тот подтвердил, что Крагин Аркадий Борисович, по кличке Цап-Царапыч, осуждённый по статьям таким-то и сяким-то за двенадцать убийств, действительно скончался от приступа острого панкреатита в тюремной больнице колонии «Полярная Сова». Перед смертью эта мразь очень-преочень мучилась и лично он, капитан Говоров, сегодня крепко выпьет за прибытие Цап-Царапыча в ад и скорейшее начало пыточной программы.
– Ну и что? – спросила Катя, чувствуя, как наворачиваются слёзы. – Ну и всё.
Сразу за дверью располагалась кухонька, которую Катя толком не рассмотрела – слёзы в глазах, сердце колотится. Обычная кухонька: что-то чадит, газовый баллон, луковицы в банках, клокочущая кастрюлька на красном завитке электроплитки. Мальчик лет двенадцати с длинной чёлкой, закрывающей половину лица.
– В комнату иди. Ты куда?! Разуйся же!
– Да-да, простите, да-да…
Комната с багровыми коврами на стенах, зеркала перебрасываются отражениями. Посреди комнаты столик, а на нём какие-то меленькие предметы, ключики какие-то, кубики, шарики. Детальки от разобранного будильника? От конструктора? От «киндер-сюрпризов»? Рядом кресло, в нём мужчина с грязными волосами, с неопрятной плешью, с глумливой улыбкой.
