Возле речушки росла старая груша, широко разбросав ветви. Бетал подпрыгнул, схватился за одну из них и несколько раз подтянулся, как на турнике. Сегодня ему удалось подтянуться на два раза больше, чем вчера. Довольный собою, он вбежал к отцу, сидевшему в домике, у очага.
— Мясо поджарить?
Эдык разгреб золу, достал несколько печеных картофелин.
— Сегодня обойдемся картошкой. Да чаю с сыром попьем… Что, недоволен?
— Доволен, отец. Вот если б еще немножечко масла…
— Ничего И так сойдет. Картошка — еда здоровая…
Эдык вынул нож из самодельных ножен, разрезал чурек на небольшие кусочки, потом достал кружок домашнего копченого сыра с красновато-коричневой корочкой и тоже нарезал. Все это положил на плетень, заменявший им стол.
Бетал палил из котелка две кружки калмыцкого чая.
В семье Калмыковых разносолов не знали. В еде были умерены и неприхотливы. И сейчас отец с сыном с таким аппетитом принялись за свою скромную трапезу, будто в жизни не едали ничего вкуснее печенной в золе картошки и сыра, отдающего дымком очага.
Эдык ел степенно, как человек, знающий цену хлебу, медленно прихлебывал из кружки обжигающий губы чай и все поглядывал на сына.
— Ну, как тебе здесь? Ничего?..
— Ничего… Нравится, — ответил Бетал, не понимая, к чему клонит отец.
— А, может, в медресе лучше? — лицо Эдыка, как всегда, непроницаемо. Невозможно понять, что он задумал.
— Твоя воля, отец, — опустив глаза, проговорил Бетал. — Как ты захочешь…
— Как я захочу? Ладно. Тогда иди, седлай лошадей, а я попрошу Мудара присмотреть за табуном до моего возвращения.
Они ехали шагом. Отец, верный себе, молчал, погрузившись в свои думы, а Бетал пытался разгадать смысл последних отцовских слов: «…до моего возвращения…» Значит, отец решил куда-то отвезти Бетала и оставить его там, а сам должен вернуться в степь, к табуну?.. Куда же они направляются?..
Упоминание о медресе заставило Бетала поначалу подумать, что Эдык решил упросить эфенди принять сына обратно. Но ведь они с муллой крепко повздорили! Едва ли гордый Калмыков пойдет на попятный.
Однажды отец говорил Беталу о своем намерении отдать его в батраки. И это было вполне резонно: семья большая, заработка отца не хватало. А Бетал — старший. Почти взрослый малый, хотя ему нет еще и четырнадцати. Широкоплечий, мускулистый. Другие дети — один меньше другого. Кому же помогать отцу, как не Беталу?
Да он, собственно, и не боялся никакой работы. Не он первый, не он последний. Он даже рад был идти в батраки: и семье облегчение, и не придется больше зубрить коран и каждое утро слушать скучные проповеди эфенди. К тому же Бетал с первых дней пребывания в медресе невзлюбил арабский. И не потому, что мальчику не нравилось, как звучит этот чуждый и непонятный язык, — просто он не выносил тупой и нудной зубрежки, которая безраздельно господствовала в медресе.
Монотонный, изматывающий душу голос эфенди, читающего коран, склоненные головы учеников, хором повторяющих неведомые слова, тяжкий спертый воздух, насквозь пропитанный запахами прели и пота, надоедливое жужжание мухи, бьющейся об стекло тусклого маленького оконца…
Неужто теперь все сначала?..
Что делать?..
Если отец решил, против его воли не пойдешь! Об этом мальчик и не помышлял.
В лицо Беталу дул несильный ветерок юга, неся теплое дыхание солнечной пашни и дурманящие запахи летнего степного разнотравья. Лошадь его лениво перебирала ногами, неторопливо вышагивая за буланым конем Эдыка. Сын ехал слева и чуть позади отца, как и полагалось по издревле заведенному обычаю.
Поглядывая на широкую, уже слегка ссутулившуюся отцовскую спину, Бетал терпеливо ждал. Скоро все выяснится.
С севера летела стая серых птиц. Дикие голуби. Увидев их, Эдык остановился.
Бетал вначале подумал, что отец решил подстрелить парочку голубей, и тоже придержал лошадь. Но Эдык даже не притронулся к ружью, висевшему у него за плечами. Он молчал, слегка прищурившись, следил за полетом голубей. Серые птицы летели низко, свободно и широко растянувшись над степью. Вот они над головами путников… поднялись повыше, сделали круг и сели в траву, тут же, неподалеку. Снова вспорхнули с шумом, напугавшим юркую ящерицу, пристроившуюся погреться на камне, и умчались прочь, постепенно исчезая в прозрачном воздухе.
Эдык сказал, словно бы про себя:
— Белогрудые голуби… Красиво летят. Вольно…
Больше он не промолвил ни слова и тронул коня. Бетал последовал его примеру.
Так, в молчании, они подъехали ко двору Калмыковых. У мальчика упало сердце: за плетнем, возле дверей кухни, стояли мать Бетала Быба[14] и эфенди.
Мулла прислонился спиной к забору и не видел неслышно подъехавших всадников. Быба сказала, кивнув в сторону мужа и сына:
— Что я, бедная женщина, могу решать, уважаемый эфенди?.. Вот они сами… Поговорите с ними.
Мулла обернулся:
— A-а! Легки на помине! Ну и хорошо! Ну и хорошо!
Трудно было понять, действительно его обрадовала встреча или все это обычное притворство, на которое эфенди был великий мастер.
Поздоровавшись с Эдыком за руку, почтенный гость увел Калмыкова-старшего в сторону, бросив при этом неприязненный взгляд на Бетала.
