Тот отлично понимал, зачем явился к ним в дом мулла. Конечно, чем больше сохст, тем выгоднее мулле!..
Бетал привел лошадей в порядок, подбросил нм сена и вошел в кухню. Мать встретила его встревоженным взглядом.
— Что же ты натворил, сынок! Весь аул осуждает тебя… скоро про тебя сложат плохие песни. Так говорит эфенди. Все дети учатся, а ты гуляешь в степи без дела…
— Быба, — сказал Бетал ласково. — Ничего, может, отец не из-за этого привез меня?
— Эфенди разгневан так, что не приведи аллах, — продолжала она. — Говорит, что и другие ученики его идут по твоим следам.
— Он это сам сказал?
— Не только это… Он говорит, что ты изменил нашей вере, уйдя из медресе… Грозился тебе проклятием… Не испытывай, сынок, терпенье аллаха, вернись.
Бетал грустно посмотрел на мать. В больших глазах его были укор и сострадание к ней, и неуверенность, что он сам поступил правильно в этой истории с эфенди, как подобает мужчине…
— Хорошо, Быба, хорошо…
Мать не замечала его состояния и твердила свое:
— Не давай, сынок, повода людям повсюду трепать твое имя. И так уж об отце Нашем по всему селу слух идет, что он редкий гость в мечети.
— Разве им неизвестно, что отец днюет и ночует с табуном? — сказал Бетал.
— Не знаю, милый, а только говорят так.
— Ну, и пусть говорят, — не сдержался он.
— Как можно?! — всплеснула руками Быба. — Мы с людьми живем, сынок. Нельзя с людьми не считаться! Иначе — кто же нас станет уважать? Вот ты с эфенди разговаривал непочтительно! А он постарше твоего отца будет. Как же тебе не совестно? И не лучше ли спокойно жить на свете?
Бетал пожал плечами. Разве он знал, как лучше? Одно было ему понятно — не все, далеко не все в этой жизни устроено правильно и справедливо.
— Не знаю, Быба, не знаю. Но я…
Она осторожно пригладила волосы у него на виске.
— Ты, наверное, голоден? Садись-ка, поешь! — Быба засуетилась, пододвигая к нему анэ[15], стоявший у самого очага. — Я лицуклибже[16] сготовила, кушай на здоровье…
Распахнулась дверь, и в кухню вошел Эдык. Весь вид его выдавал крайнюю степень раздражения. Он бросил суровый взгляд на жену, втайне надеясь, что она поймет причину этого раздражения и своим женским участием смягчит и успокоит его.
Но Быба знала лишь одно: эфенди и ее муж разговаривали. А о чем — то ведомо им и аллаху. Потому и произнесла она совсем не те слова, которых ждал от нее Эдык:
— Садись, поешь. Эфенди еще и не такое скажет!..
Эдык вспыхнул:
— Откуда тебе известно, что он мне говорил?!
— Спаси господь! Почем мне знать? Эфенди — на то и эфенди, чтобы вершить дела всего аула, — попыталась Быба загладить свою неловкость. — Вот он и беспокоится за нашего сына!
— Беспокоится? Как же! — насмешливо оборвал ее Калмыков. — Известно мне, о чем он печется!..
— Садись, поешь, — не зная, как себя вести, уговаривала его Быба.
Но к еде он не притронулся и, угрюмо обронив: «Пусть сын оденется поприличнее!» — ни на кого не глядя, вышел во двор.
Не понимая, что происходит, Быба окончательно растерялась. Она стояла посреди кухни напуганная, жалкая, с прижатыми к груди руками, и молча смотрела на сына. Глаза её медленно наполнялись слезами.
Бетала приказ отца огорошил не меньше, чем мать. Одеваться! Но зачем? Неужели все-таки медресе?..
Мысленно распростившись со своими мечтами, Бетал прошел на мужскую половину дома и стал переодеваться. Вместо потертых суконных штанов, пестревших разномастными заплатами, надел серые казацкие галифе; старенький дырявый бешмет заменил атласным, который ему сшила мать к какому-то празднику, а на голову сердито нахлобучил серебристую смушковую папаху, переделанную из дедовской.
Одежду эту Бетал надевал редко, в дни больших праздников и семейных торжеств, и чувствовал себя в ней скованно и непривычно. Правда, он выглядел в ней по меньшей мере как сынок сельского старшины или кого-нибудь чином повыше. Но он согласился бы не Носить ничего подобного и остаться на всю жизнь в лохмотьях, лишь бы не слышать больше о ненавистном ему медресе.
По правде говоря, Бетал и сам как следует не понимал, почему он так возненавидел это божье заведение. Разумеется, не потому, что его едва не поколотил великовозрастный Муса. Если б в честной борьбе, еще неизвестно — кто кого…
И уж вовсе не думал мальчик о приятии или неприятии религии вообще. Подобные вопросы просто не могли прийти ему в голову. Слово «религия» совершенно не имело для него отвлеченного смысла и вбирало в себя вещи и явления вполне конкретные и как будто незыблемые: мечеть, муэдзина, взывающего по утрам к правоверным, муллу, молитвы и коран, который он безуспешно долбил несколько лет.
Именно эти конкретные, зримые вещи, люди, явления и вызывали его раздумья, в которых царил полнейший сумбур.
