Многих до глубины души взволновала речь Кейтуко, умело задевшего нужную струну и взывавшего к чувству национальной гордости.
Бетал заметил реакцию слушателей, но не перебивал Кейтуко, обдумывая собственную линию поведения.
— Пока Россия не припечатала своим сапогом нашу землю, мы жили в согласии, — неторопливо продолжал Паштов. — Жили дружно, заботясь о своей земле, о своем хлебе, о своем железе, о своих обычаях. Так давайте же вернемся к этому, уважаемые односельчане! Великую службу сослужил нам аллах, избавив нас от царя-иноверца. Так давайте же будем жить, сохраняя наше достоинство и то малое, что мы имеем!
Из толпы донеслось несколько одобрительных возгласов:
— Клянусь, он правильно говорит!
— Слово правды хорошо, когда сказано вовремя!..
— Побеспокоимся-ка лучше о собственных головах. Россия пусть, как хочет, а мы — сами по себе!..
Калмыков почувствовал, что сход начинает принимать нежелательное направление. Слишком уж велика была разница между тем, что хотел сказать народу он сам, и тем, что говорил сейчас своим тихим елейным голосом Кейтуко Паштов.
Медлить дольше становилось опасно. И Бетал поставил вопрос ребром:
— Хватит тебе, Кейтуко, топтать чувяки вокруг кабардинских обычаев. Говори прямо: отдаешь свой участок беднякам или не отдаешь?
У Паштова забегали глаза.
— Что ты так сразу?.. Дай хоть подумать, сын Калмыковых…
— Думать тут нечего. Говори, что собираешься делать? — не отступал Калмыков.
— Не торопи, ради аллаха! Дай обмозговать… Бог даст, доберемся и до участков.
Толпа зашумела. Вопрос Бетала о земле нашел самый живой отклик в душе каждого бедняка.
— Сказки рассказываешь!
— А нельзя ли поскорее «добираться" до участков?
— Говори о пастбищах, Кейтуко! Говори, — требовала толпа, и Паштов понял, что проиграл. Однако он еще попытался шутить.
— О земле, уважаемые? Извольте — как наступит смертный час, так земли не минуем.
Он разулыбался, ожидая смеха как награды за остроумие. Но никто не смеялся. Люди стояли хмурые, злые. Пришлось Кейтуко как-то сглаживать впечатление от своих слов:
— Клянусь, если больше станем беспокоиться о своей чести, обычаях и вере, любой найдет себе участок. А я что, — я, как село решит…
Все поглядывали на старейшего среди дворян Хаджи Цука Агубекова, ожидая, когда Он заговорит.
Хаджи Цук был глуховат и поэтому вечно приставал к соседям с расспросами. При этом он наклонял голову и приставлял ладонь к уху: «Ради аллаха, что он такое сказал?» — спрашивал старик то у одного, то у другого.
Сегодня Хаджи Цук долго не мог добиться ответа, но когда узнал, что речь идет о передаче беднякам пастбищных участков на Золке, а припертый к стене Кейтуко почти с этим согласился, тотчас вскочил и, взобравшись на крыльцо, пронзительно закричал, перекрывая шум толпы (голосом его бог не обидел):
— Ты, Кейтуко, сядь на место. Можешь кому угодно подарить свой участок! Однако за других не решай! Твой род никогда не славился мужеством! Вы все больше горазды из-за угла стрелять…
— Зачем, уважаемый Хаджи, позоришь мой род? — сказал Паштов, заискивающе поглядывая на толпу. — Клянусь, никогда не был свидетелем особого геройства со стороны Агубековых… Но дело не в том. Я говорю — как село решит, так тому и быть! Скажет сход, что надо переделить землю, — переделим. Иначе, Хаджи, нельзя!..
— Ты бы помолчал, Кейтуко, когда говорят старшие! — возвысил голос Хаджи. — Агубековы не позволяли ни собаке, ни кошке лизать кончик своей сабли!
Убедившись, что окончательно посрамленный Паштов не собирается больше раскрывать рта, Хаджи Цук решительно повернулся к Беталу Калмыкову и, опершись грудью на свою суковатую клюку, строго сказал:
— Послушай-ка, сын Калмыковых, кто дал тебе право распоряжаться нашими участками? Или ты думаешь, будто землю нам раздавал твой дед Даут?
Кровь бросилась Беталу в голову, но он все-таки совладал с собой и ответил этому хитрому старику спокойно, с достоинством, ничем не выдавая своего гнева:
— По-твоему, пусть один владеет девятью шубами, а девять других — вовсе без шуб останутся? Нет, Хаджи, так больше не будет!
Толпа снова оживилась. На середину вышел Мирзабек Хатакшоков. Он обвел собравшихся надменным взглядом поверх голов, и все стихло. Шутка ли, Мирзабек учится на адвоката в самом Петербурге. Что-то он скажет.
Речь свою Мирзабек начал неторопливо, степенно, как и подобает ученому человеку. Обращался он не столько к привилегированному сословию, к которому принадлежал сам, сколько к старикам, самым уважаемым людям аула, чем снискал себе расположение многих слушателей.
— Дорогие односельчане! Наши почтенные старейшины, да продлит аллах вашу жизнь! Для меня большая честь говорить в вашем присутствии, и я заранее прошу у вас прощения, если скажу что-нибудь не так.
