На высоте примерно пятидесяти метров расположена небольшая терраса, с которой открывается невероятно красивый вид на город и холмы, его обнимающие. Орвието не тронуло время и современность: он сохранил свой средневековый дух в готических и романских постройках. Даже дворцы ренессанса, барокко и неоклассицизма, возведенные в более поздний период, не смогли стереть этот образ. С Башни можно разглядеть каждую крышу старинного дома или дворца, заглянуть на балкон, в окно… Я всегда обожала немного перегнуться через перила и подглядеть за жизнью других. Понимаю, что это не очень-то и хорошо, но мне всегда было любопытно заглянуть на чью-то террасу или хотя бы во внутренний дворик. Там столько историй можно подсмотреть!
— Помнишь, как я мечтал забраться на
Но я не дернулась, не отпрянула, завороженная прекрасным видом на наш Дуомо. Освещенный вечерним солнцем, он, будто жемчужина, сиял в мягком свете. Собор является истинным и полновластным хозяином Орвието, потому что возвышается, доминирует над небольшими домиками, буквально парит над городом. Все остальные постройки кажутся крошечными по сравнению с ним, и только синеватые холмы вдали могут составить конкуренцию. На фоне весенней изумрудной листвы, что покрывала долину, храм казался ослепительно белым, хотя вечернее солнце старалось придать мрамору теплый оттенок. Я глаз не могла оторвать от представшего моему взору пейзажа.
Человечек, о котором говорил Кристиан, — это бронзовая статуя на Башне Часов, или Башне Маурицио. Именно на нее в 1351 году были водружены первые в Орвието часы с механическими деталями. Человечек этот с четырнадцатого века каждый час бьет в колокол, установленный на крыше, и зорко следит за происходящим вокруг Дуомо. Судя по его одеянию, он когда-то служил в Соборе, так, по крайней мере, нам рассказывали с самого детства. На его поясе виднеется надпись, которая в переводе на современный язык гласит: «
— Маурицио все так же звонит… — вновь произнес Кристиан, склонившись еще ближе к моему уху.
— Почему бы он не должен звонить? Он с четырнадцатого века занимается этим… — проговорила я, покосившись на бронзового человечка.
— Как странно вернуться куда-то и понять, что ничего не изменилось, хотя ты уже совсем другой…
— Вот именно:
— Я бы хотел, чтобы мы тоже не менялись. Как Маурицио. Чтобы мы по-прежнему были теми студентами лицея, верящими в светлое будущее. И в большую любовь.
Я вздрогнула. Не столько от его слов, сколько от горячего дыхания, обжегшего мне щеку. Кристиан стоял непозволительно близко! И рука его непозволительно лежала на моей талии. Он обнимал меня и почти касался губами моей щеки. Близость на грани поцелуя! Со стороны мы наверное казались влюбленной парой.
Похолодев от безотчетного страха, я отпрянула и инстинктивно обернулась, желая убедиться, что по воле злого рока на Башне не материализовался Дамиано или кто-нибудь из знакомых, которые могли бы подумать невесть что.
Мой взгляд уперся в карие глаза, внимательно меня разглядывавшие. В них отразилось недоумение, смешанное с явным неодобрением. Брови хмуро сошлись на переносице, а губы плотно сжались в строгую линию.
Я виновато опустила глаза и, вырвавшись из объятий Кристиана, кинулась к выходу.
Ужин, который обещал быть приятной встречей с друзьями, оказался для меня сущим мучением. Я весь вечер провела, как на иголках.
Вместо друзей пришли наши соседи, но, разумеется, не они были причиной моего нервозного состояния, а встреча с отцом на крыше Башни. Нам так и не удалось побеседовать с ним: он пришел вместе с соседями, да и Дамиано уже давно был дома. Папа лишь бросил на меня мимолетный взгляд, а потом лучезарно улыбнулся и как ни в чем не бывало поцеловал в лоб. Казалось, будто он и не видел меня с Кристианом, и лишь в глубине его глаз притаилось осуждение. Хотя, возможно, я просто накрутила себя.
