Герцог рассказывал о своей жизни в поместье, об учебе, о дисциплинах, которые должен был освоить юный наследник, о редких шалостях, которые удавалось провернуть в плотном потоке его расписания… Следом настала моя очередь. Я рассказала о маме, о том, что уже плохо помню, как она выглядела, рассказала о бабушке, той теплой и спокойной любви, что она мне дарила, о наших с ней уроках. О том, почему я решила стать травницей… И только почувствовав, как слипаются от усталости мои глаза, я притихла и сразу же провалилась в темноту. Андрэ не возражал.
А проснулась я от того, что в карете сделалось слишком светло. Герцог Ламандский уже сидел без пледа и подушки, а на идеальном лице его не осталось и следа от сна.
– Легкого утра, Мари, – с искренней улыбкой приветствовал меня он.
– И вам легкого, – отозвалась я и села ровно.
Подняла спинку сиденья, спальные принадлежности убрала вниз. В окошке кареты уже мелькали домишки незнакомого поселения. Невысокие, от силы в несколько этажей, они разительно отличались от тех, что я привыкла видеть в наших краях. В основном для построек тут было использовано дерево, а тяжелые треугольные крыши накрывали дома, как зимние шапки – городских мальчишек. На фасаде каждого строения были обязательные террасы, увешанные горшками с цветущими, знакомыми мне только по картинкам цветами. Отчаянные туристы, охочие до красот, которые по их же словам можно увидеть лишь только в горах, приезжали в этот отдаленный уголок частенько, поэтому трудностей с ночлегом у нас не возникло. Да и ночлегом назвать это было никак нельзя, так, легкая передышка – уже через несколько часов мы собирались отправиться снова в путь.
– Мари, – позвал герцог Ламандский, когда мы въехали на территорию небольшого, но с виду уютного постоялого двора. – Я настаиваю, чтобы ты взяла это, – он протянул мне веревочку с небольшим пузырьком, в котором, как я уже знала, хранился универсальный антидот. – Один раз ты из-за меня уже пострадала, и я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то еще.
– Для этого мне надо еще выжить, ведь самое страшное со мной уже произошло, – попыталась я отшутиться, имея в виду бирицин, но фокус не прошел.
– Мари, не заставляй меня умолять, – голубые глаза Андрэ засветились таким знакомым лукавством, что я как-то сразу поняла: на этот раз герцог не уступит.
– Спасибо, – только и оставалось произнести мне. Для того чтобы спрятать полезный подарок, пришлось расстегнуть пуговки у ворота платья.
– Откуда у тебя этот медальон? – заинтересовался Андрэ украшением, что досталось мне от мамы.
Круглый, с крупным гранатом по центру и филигранным узором вокруг самого камня, расходящимся от него к краю пластины, внутри он был пуст. Обычно в таких медальонах хранили любовные записки, портреты дорогих сердцу людей, реже – чьи-то локоны, и я даже слышала пару случаев, когда внутри украшения прятали яд. Мне же положить туда было решительно нечего: портретов мамы у нас отродясь не было, любовные записки мне никто не писал, а таскать с собой яд мне вроде как было незачем.
– Это мамин, – пожала плечами я и быстро привела платье в порядок. – Был. А что?
– Необычная вещица для простой девушки из леса. Кем были твои родители?
Я вздохнула:
– Отец вроде погиб на войне, во всяком случае, так мама с бабушкой всегда утверждали, а мама после этого вернулась в родительский дом и стала с тех пор жить с моей бабушкой. Единственное, что я помню – мама всегда была очень тихой и замкнутой, не любила посетителей и редко выезжала в город. А когда к бабушке на лечение приходили мужчины, мама в это время предпочитала находиться в башне. Бабушка же, наоборот, была очень энергичной и деятельной и всегда придумывала для нас занятия. Так мы и жили: бабушка верховодила, мы исполняли. Почему вдруг тебя заинтересовали мои родители?
– Пока еще преждевременно утверждать что-либо, но похожий медальон я видел на одном портрете знатной дамы, – признался Андрэ.
