Я ОТКАЗЫВАЮСЬ от предложения папы отвезти меня на первую репетицию, поведу машину сама. В конце концов, профессиональный музыкант не должен полагаться на то, что его повсюду будет возить отец. Я так боюсь застрять в пробке и опоздать, что выбегаю из школы и еду прямо туда, по дороге пригоршнями закидывая в рот крендельки, вместо того чтобы заехать куда-то и нормально поесть, и в итоге приезжаю слишком рано. Репетиционный зал еще даже не открыт, и я несколько минут расхаживаю по коридорам пустого университетского здания, прежде чем решаю подождать на крыльце. Элиза позвонила накануне вечером, чтобы пожелать удачи, и, к ее чести, не стала капать мне на мозги из-за того, что я хочу пораньше лечь спать, а не болтать допоздна.
– Слушай, – сказала она, – ты играешь на скрипке в тысячу раз лучше, чем все, кого я знаю. Так что не дай этим снобам заметить, что вспотела, ладно?
Это была не совсем та ободряющая речь, на которую я рассчитывала, но сейчас, оправляя на себе рубашку, чтобы ткань не липла к влажным подмышкам, вынуждена признать, что Элиза хорошо меня знает. На самом деле хотелось бы, чтобы она была здесь, – ее умение искрометно бравировать здорово бы меня поддержало. Но я сижу тут совсем одна, борясь с желанием проштудировать ноты. Вместо этого достаю из сумки взятую в школьной библиотеке книгу «О мышах и людях» и делаю вид, что могу сосредоточиться на том, что там написано. Внезапно я понимаю, что ко мне кто-то приближается и встает прямо передо мной, но продолжаю сидеть, уткнувшись в книгу, в надежде, что смогу избежать разговора с этим человеком, кто бы он ни был.
– Бедный Ленни[25], – произносит стоящий передо мной парень.
У него в руках тоже скрипичный футляр. Одет он в довольно поношенный свитер, а густые каштановые волосы выглядят так, будто парень забыл причесаться, но у него уверенная, расслабленная улыбка. Не знаю, что и делать: очароваться его очевидной непринужденностью или испугаться.
– Бедные кролики, – парирую я, стараясь соответствовать легкости его тона.
– Литература, одиннадцатый класс? – спрашивает он, кивая на книгу, и я киваю в ответ. – Ты же новенькая в оркестре? Не бойся, мы не кусаемся.
Это такой неуклюжий способ продемонстрировать, что сам-то он давно не новенький, что на меня что-то находит и я ни с того ни с сего, ей-богу, подмигиваю и выдаю:
– Жаль, что кусаюсь я.
Он смеется. Как раз в этот момент по ступенькам поднимается мистер Хэллоуэй и, проходя мимо, хлопает парня по плечу.
– Вот и наш концертмейстер, – говорит он.
– Благодарю, маэстро, – откликается тот.
– Ты это заслужил. Даю тебе возможность насладиться новым статусом в течение недели, а потом, прости, начнем работать над концертино Бартока.
Они оба смеются, а я чувствую себя очень маленькой. Мистер Хэллоуэй поворачивается ко мне.
– Анна, не так ли? Мы рады, что ты теперь с нами.
Я выдавливаю из себя слова благодарности, и он уходит в здание. В любой другой ситуации я была бы вне себя от радости от такого приветствия со стороны дирижера и от того факта, что он помнит мое имя. Но сейчас мой восторг оттеняет волнение из-за встречи с первой скрипкой. Неудивительно, что у него такая уверенная улыбка.
– Поздравляю с назначением, – говорю я. – Это большое достижение.
– Да ничего особенного, – беззаботно откликается он. – Я не расслышал, как тебя зовут. Я Сергей. Как Рахманинов.
– А я Анна, – говорю я, пожимая ему руку и тщетно пытаясь вспомнить каких-нибудь знаменитых музыканток с таким же именем. Мой мозг цепляется за необычное русскоязычное звучание его имени, и я выпаливаю: – Как Каренина, полагаю?
Сергей смеется и поднимает футляр со скрипкой.
– Хорошо, что здесь поблизости нет поездов. Увидимся внутри, Анна.
Еще несколько минут я притворяюсь, что читаю, хотя попытки сосредоточиться еще безнадежнее, чем раньше. На самом деле слова просто роятся перед глазами, пока я представляю, как мое запястье нанизывают на вилы, поджаривают на сковороде и с хрустом переламывают, как шею кролика. Представляю, как оно расщепляется на мельчайшие частицы под натиском оглушительных звуковых волн группы Лиама. Мимо проходят нескольких человек с футлярами для инструментов, и я пытаюсь прикинуть, сколько еще нужно человек, чтобы репетиционный зал достиг критической массы. Это важно, потому что мне бы не хотелось снова общаться с Сергеем до начала репетиции. Его самоуверенность одновременно притягательна и неприятна, и если я буду слишком много думать об этом, то наверняка разнервничаюсь и не смогу сыграть как можно лучше. Вот и все.
Я пробираюсь в заднюю часть зала, где все складывают пустые футляры и вешают верхнюю одежду. Крепко сжимая скрипку, чтобы руки не дрожали, нахожу свою партнершу по пульту и представляюсь. Мишель – веснушчатая, спортивного вида девушка с бесстрастными зелеными глазами – старше меня на год и почти не улыбается.
– Ты не против, если мы воспользуемся моими нотами? – спрашивает Мишель. – У меня уже кое-где размечена аппликатура.
