– He-а, не надо, – Митя выставил перед собой поблескивающую стянутой красной кожей клешнявку, помотал ею отрицательно, – домашними средствами обойдусь. – Добавил горделиво – с холодом и противными мурашами, ползающими по спине, нужно было бороться, отвлечь их чем-то, изгнать, поэтому и искусственная радость, и треп, и анекдоты – тут все годилось: – Мы ж таежники. А в тайге всяк-кое бывает.
Про прибитые к полу катанки – ни-ни… Ни слова. Воронков тоже ни слова.
В желтых глазах-китайках Воронкова мелькнул, на мгновение зажегшись и тут же потухнув, недоверчивый свет, и этот пламень навел Митю Клешню на кое-какие мысли. Он проговорил спокойно, миролюбиво:
– Слушай, чтой-то мы с тобой живем как кот с собакой, то я на тебя зубами щелкаю, то ты на меня…
Воронков молчал. Раз молчал, значит, Митя Клешня говорил правду и Воронкову, этому слюнявому интеллигенту, крыть было нечем. Митя Клешня говорил и говорил, прислушиваясь к звуку своего голоса, ровно, без сбоев, удивлялся собственному спокойствию, сухости – ничто в нем не бушевало, ни единого намека на костры, столько раз зажигавшиеся за сегодняшний день, съедавшие его по частям, оставлявшие после себя гарь и пепел, исчезло ощущение ущербности, траченности – нич-чего этого, он спокоен, ровен, настроение у него отличное.
– Нет, действительно, чего это мы? – вопрошал Митя Клешня. – Будто у нас больше других голова болит. На Вике, что ль, схлестнулись? – спросил он не то чтобы безучастно, как и должно было быть, а даже радостно, с подъемом, словно вопрос этот был плевый, давным-давно решенный и нечего из-за него копья ломать. – На Вике? Из-за бабы ругаемся? Тьфу! Да это же такая мелочь! Неужто мы, два мужика, в этом простом деле не разберемся? – уловил, как изменились глаза у Воронкова, на шее его дернулся, приподнимаясь, а затем медленно сполз, становясь на место, кадык. – Не пускать же нам из-за этого кровянку?
Вздернув вверх здоровую руку, Митя Клешня прихлопнул ею воздух, словно эстрадный работяга-актер, требующий внимания, скорчившись, забрался под лежак и быстрым, ловким движением распахнув чемоданишко, выхватил оттуда бутылку водки. Метнувшись к столу, поставил ее в центре, из тумбочки добыл два мутноватых, оттого что их давно не мыли, граненых стакана и, подняв популярную посудину, осмотрел на свет, качнул осуждающе головой: на краях стаканов были отчетливо видны отпечатки пальцев.
– Ая-яй, – поднял он брови горестным домиком, хотел было вывалиться в предбанник, вымыть посуду, но удержался от этого благородного жеста. – Ладноть, мыть не будем, все равно заразы в тайге, кроме волчьих котяхов, никакой. Живы останемся, правда?
Неловко морщась, помогая себе зубами, ороговелыми прочными ногтями, потея и жмурясь, сковырнул металлическую шляпку с бутылки. Небрежным движением сдул ее на пол, полстакана налил себе, полстакана Воронкову.
– Слухай, сколько уже рядом мы живем, месяца два, наверное, в этом балке, – Митя обвел глазами нехитрое походное жилье, скудные задымленные стены, на которых ничего, кроме чумазых кепок, одной продырявленной в темени шапки да выцветших до бумажной белесости картинок, выдранных из журнала и приколотых проржавевшими от влаги кнопками, не было, заморгал часто, растроганно, чем здорово тронул Воронкова, – а я, например, до сих пор не знаю, как тебя зовут. Как?
– Михаилом, – отозвался Воронков готовно. – Можно Мишкой.
– О! – округлил рот Митя Клешня. – Так вот в чем дело, Михаил! Бабу мы, дураки, не поделили, э-э, э-э, э-э, – он жалостливо покачал головой, – ни креста, ни совести у нас нет. Еще б чуть – и стреляться готовы были бы.
– Ну, это неверно…
– Чего неверно? Я же вижу. По глазам твоим вижу, туман в них вон плавает, и карбюратором своим, – он хлопнул себя по груди, – им вот чувствую. Не-е, друг, еще чуть – и готовы мы были б стреляться. Да. Не знаю, как ты, а я такое желание имел. Признаюсь. Раза два мысль у меня такая мелькала. А из-за чего стреляться-то? Из-за Вики, ахр-ря! – вскрикнул Митя Клешня, неверяще мотнул головой. – Тьфу! Я вот с нею давеча поговорил и все выяснил. Не подхожу я ей, – Митя Клешня неожиданно ширкнул носом, почувствовал, что изнутри к горлу подступает жалость, поднимается, подвигается вверх, словно дымная волна, еще минута – и захлестнет, утопит его, утянет в свою теплую душную глубь. Но он справился с ней, перекрыл шлюзы, выставил заплотку, и волна жалости послушно откатилась назад. – А раз не подхожу, чего счеты сводить? Твоя Вика, твоя, а не моя… И давай мы на этом мировую заключим. Выпьем вот. Лады? Чтоб не собачиться, а по-нормальному жить.
– Давай выпьем. Спасибо тебе, – растроганно пробормотал Воронков, – спасибо. Даже не думал, что ты такой… Большой души человек. Просто молодец! Не думал…
– А ты думай, – назидательно произнес Митя Клешня.
– Непреложная истина, – Воронков сдернул с головы шапку, бросил ее на топчан, запустил пальцы в густые, жестяно затрещавшие волосы. Проволочная щетка, скребок, которым моют, холят лошадей, а не волосы, от кого он только их в наследство заполучил?
