Когда он вышел на улицу, начало смеркаться. Сквозь гул проносящихся машин, сквозь этот чересчур реальный звук, до него донесся легкий, не ко времени весенний звон. Звон капели. Почудилось даже, что он ощущает запах, вкус влаги, падающей с крыш на землю, чувствует, как пахнет проклевывающаяся сквозь твердую корку почвы трава, слабые бледно-зеленые стрелки, лучики, хвощинки, что обязательно принесут радость избавления от зимней застылости, слякоти, влаги, дурного настроения, одолевающего человека в непогоду.
Он совершенно забыл о Валентине, вот что плохо, – она будто осталась за пределами его интересов, выскользнула, была и выскользнула, словно какая-то диковинная птица. Корнеев невольно поморщился – о птице удачи и ее тени говорил Шишкарев, вечный молчун, неожиданно разразившийся разгромной речью. И, надо отдать должное Шишкареву: хотя он и противник, а говорил неплохо. Без пустых слов и без пустых примеров. Корнеев шевельнул губами, произнося что-то невнятное – он пытался изгнать так некстати ворвавшегося в его мысли Шишкарева, вернуться к Валентине. Виноват он перед Валентиной, здорово виноват – даже не поинтересовался, чем она занята в Москве, по делу приехала или же специально к нему, помчавшись вдогонку, есть у нее деньги или нет, нужны ли билеты в театр, на выставку и в кино? Неудобно перед ней: как же он так сплоховал?
Надо вину перед Валентиной искупить чем-нибудь приятным. Подумал, что в вестибюле гостиницы обязательно должны продавать цветы. Напряг память: есть там лоток с цветами или нет? Огромный затемненный холл с каменными, до искристого блеска отшлифованными колоннами, полки с газетами и журналами – «Союзпечать», сувенирный киоск, в котором разной броской мелочью торгует яркая блондинка с сочными темными глазами, а рядом… да, совершенно точно – рядом находится прилавок, на котором стоят глиняные горшки, в горшках – цветы, немного бледноватые, без летней зазывности, но все же настоящие живые цветы.
Надо будет скупить эту оранжерею, сколько бы она ни стоила, преподнести Валентине. Корнеев заторопился, стремясь быстрее попасть в гостиницу. Он почему-то начал бояться, что цветы расхватают, раскупят до его прихода и останется он с носом.
Хоть гостиница и была рядом, а все же пока Корнеев делал зигзаг, добираясь до перехода, пока пересекал широкий Охотный ряд, чуть под машину не угодил, заработал два запоздалых свистка милиционера, несколько изумленного наглостью пешехода, ввинтившегося в автомобильный поток, благополучно улизнул от этих свистков, чуть не сбил с ног зазевавшегося провинциала, с оробевшим видом открывшего рот перед достопримечательностями Москвы, перед московской сутолокой, отмахнулся от человека, пытавшегося что-то спросить у него, и вскоре благополучно достиг гостиницы.
В ее вестибюле стояли тишина и торжественный полумрак, которые, казалось, ничто не могло разрушить. Такая тишь не допускает ничего легкомысленного, веселого, пустого. А цветы… да разве можно продавать цветы в этом царственном холле?
Постояв немного, машинальными движениями стряхивая с пальто снег, Корнеев подивился: как же это ему могло взбрести в голову, что здесь торгуют цветами? В следующую минуту пришла мысль, что он даже знает продавца цветов, как и яркую, красивую распорядительницу сувенирного киоска, – степенного лысого старика, одетого в черный, добротно сшитый костюм. Когда он видел старика, у него в голове невольно возникало, что черный костюм и цветы – это что-то похоронное, философски-печальное, пахнущее воском, ладаном и материей, которой обивают гробы. Неужто он путает холл этой гостиницы с вестибюлем какого-нибудь другого здания, другой гостиницы, где сейчас действительно сидит тот самый старик и торгует цветами?
Но как бы там ни было – благое намерение не должно пропасть даром, Валентине все равно надо купить букет цветов – хризантем или… как они называются? – вот-вот, гладиолусов. Впрочем, какие сейчас гладиолусы? В лучшем случае астры или ветки багульника. Нет, не купить ему цветов. Он устал и вряд ли сможет заставить себя искать их.
Поднялся на лифте к себе, вошел в номер и, как и вчера, упал на кровать, не снимая одежды, совсем не заботясь, что она помнется, обрастет белыми нитками, пропитается гостиничным духом, и он из кандидата наук превратится неизвестно в кого.
Через некоторое время Корнеев услышал тихий стук. Как и вчера. Валентина?
– Сейчас-сейчас, – пробормотал он, чуть пошатываясь, – то ли спал он, то ли не спал, непонятно, – добрался до двери, открыл. На пороге действительно стояла Валентина.
