– И я, – Валентина улыбнулась открыто, готово, и Корнеев неожиданно ощутил себя мальчишкой, выигравшим у своих сверстников уличный бой, – и я, – повторила Валентина, – сегодня тоже какая-то нервная, дерганая, будто в горячке. Москва действует, что ли? Не пойму. Толчея на улицах, шум, гам.
– Давай больше не будем ссориться, не будем говорить друг с другом в повышенном тоне, ругаться, а?
– Давай, – согласилась Валентина, – хотя все это наивно. Мы же не малые дети, если понадобится – и поругаемся.
– М-да, верно, – глядя на Валентину, тоже усомнился в благом намерении Корнеев, переключился на другое. – Ты права, Москва – особый город, здорово выматывает любого приезжего. К Москве надо привыкнуть, как к некоему живому существу. К ее скоростям, ритму, грохоту. Привыкнешь – и тогда все станет на свои места. Удивляться даже будешь – как это можно жить без Москвы? Не пора ли нам с тобой поужинать?
– Глупая вечерняя традиция – каждый раз ужинать.
– Храни традиции! Что от предков – то свято.
– Слова-то, а? Впору записать, – Валентина сделала шутливый полупоклон, – чтобы не стерлись, не забылись…
Почему его отношения с Валентиной оказались неожиданно словно в безвоздушном пространстве? Вместо доверия, полного понимания друг друга с полувзгляда, с полуслова, нежности, гибкости – какая-то жестокость, огрубелость. Что произошло? Может быть, простая вещь: когда мы упорно добиваемся чего-то или кого-то, нас неодолимо и смятенно тянет к цели, – кажется, отдал бы все что есть, все деньги, книги, безделушки, все «богатство», лишь бы познакомиться вон с той девчонкой – и звон уже идет по всему телу, и голова кружится, – но вот цель достигнута, мы у ног той, единственной, прекрасной, которой добивались… Виктория! Победа! Казалось бы, надо ликовать. А вместо этого на душе – осенняя хмурость, мрак и темень, не переставая, льет холодный дождь и, как ни сдерживает заплотка, стылая вода все скапливается и скапливается. Вскоре ее уже и сдерживать нельзя, она начинает перехлестывать через край. А на губах победителя появляется холодная улыбка, чело делается задумчивым, покрывается резкими продольными морщинами, проходит еще немного времени – и вот едкие слова уже сыпятся с языка.
Когда цель достигнута, она перестает быть целью. Потому и отношение к ней меняется.
– Хорошо, будем ужинать, – согласилась Валентина. – В ресторан пойдем или нам накроют здесь?
– Здесь. Как и вчера…
– Хорошо. Не надо переодеваться.
Корнеев подошел к окну и несколько минут стоял задумчивый, глядя, как бесшумно катятся машины по асфальту, выхватывают фарами снежные пятаки, прилипшие к тротуарам, уносятся прочь. Он завидовал людям, которые сидели сейчас в машинах, торопились куда-то. Ему казалось, что у них нормальная, размеренная жизнь, все ладится, все клеится, а у него, увы, – неспокойная, полная разлада и неожиданностей.
Ужасаешься на то, чего не должно быть, если человек разумное существо.
Отчего так сер, громаден и холоден день? Будто только что вынырнул из-под обстрела – как на фронте, – сел на краю перепаханного, развороченного минами и снарядами поля у догорающего самолета друга и увидел, что друга твоего уже нет, он мертв – виднеется в кабине черное, отчетливо просматриваемое на фоне рыжего пламени пятно головы, кусок комбинезона, а самого друга нет – он наполовину обгорел и вот-вот огонь проглотит его целиком. Страх, обида, жалость, тоска охватывают, а поделать ничего нельзя.
И тогда теряет свои краски, обесцвечивается, становится пасмурным любой, даже самый яркий, самый искристый солнечный день.
Вертолет Константина Корнеева шел на север, из «Трех единиц» в Малыгино.
Что произошло? Неужто он потерял осмотрительность, лишился чутья, глаз его неверным стал – и вот результат: боль и тоска. Внутри так печет, что даже кричать хочется, а кричать нельзя. Костя сдерживался, стискивая плотно губы, упрямо выпячивал подбородок, белесый, свернутый жгутом шрам белесел еще больше, выдавая состояние этого человека.
– Что с тобой? – поинтересовался Колесничук, поерзал на своем сиденье. Эх, Машерочка, Машерочка… Машерочке всегда на сиденье было тесно, никак не мог вместить свое плотное круглое тело в кожаный обжим. – Может, таблетку какую дать, а? У меня от головной боли есть. Хочешь?
Корнеев покачал головой: да разве здесь помогают таблетки? Тут иное лекарство нужно.
Вертолет он вел по памяти, чутьем: посреди боли и отчаянья оставалась чистая прореха, промельк, который никогда никому не удавалось замутить, словно бы в уязвимом, наделенном всеми страстями и слабостями человеке жил еще один человек, некий регулировщик, трезвый и скучный, не реагирующий ни на какие стрессы. Этот «второй» Константин Корнеев и управлял вертолетом.
