– Вот сволочи, вот нехристи, – заведенно, словно заезженная пластинка, на которой спотыкается иголка, продолжал бормотать Корнеев, – кто же это, а? – Сквозь окаменелость лица изнутри проступил свет – не тот хороший, добрый свет радости, который порою озаряет лик, а иной – зимний, ознобный, жесткий, когда человеку причиняют боль и он на эту боль собирается ответить болью: что получил, тем и отплатил.
Двигатель затрещал натужно, вертолет завалился набок. Начали обходить вездеход сзади. Земля накренилась круто, опасно, понеслась навстречу. Петуня Бобыкин даже охнул: слишком неожиданным и резким был вираж.
– Держись, Петуня! – выкрикнул Колесничук. С лица его соскользнула привычная улыбка, мягкие щеки-булочки подобрались, веселые точечки у губ – девичьи ямочки, над которыми Петуня Бобыкин в отместку запросто мог бы посмеяться, но не делал этого, – исчезли. Посерьезнел Колесничук, почувствовал: сейчас будет дело.
Пожалуй, именно в этот момент – в краткие миги падения – у Корнеева сдернуло с глаз серую штору, мир обрел прежнюю многоцветность, а все беды, взявшие его за глотку, отступили, потерялись в том конкретном деле, в той конкретной беде, свидетелем которой он становился. Стиснул глаза в щелочки – с земли резануло светом, яркие зимние цвета неприятно ошеломили его: земля определенно была круглой, с редким лесом, с мерзлыми прогалами болот – вон какая огромная матушка-планета, но не она сейчас интересовала Корнеева. Она уже перестала существовать для него – существовала только плоская, вроде бы и непрочная на первый взгляд коробка, довольно шустро врубающаяся в снеговые отвалы, – позади только бус, мелкая пороша остается да сизый мрачный след, как от танка, глубокий, рубчатый…
– Сделай круг над ним, предупреди, чтоб прекратили охоту, – попросил Колесничук по бортовой переговорке, – вот так волчары, – у Колесничука даже голос изменился, – полон кузов оленей! Сзади лось, на привязке. По-крупному работают ребята.
– Из них ребята, Колесничук, как из тебя египетский фараон. Это волчары, ты правильно определил. Попадись они мне на фронте…
Над вездеходом они прошли низко, очень низко, почудилось даже – отгар, бьющий из выхлопной трубы, достал до них – ощутили горячую вонь «атеэлки», услышали звук движка.
– Атеэл, – проговорил Колесничук задумчиво, будто вспомнил что, – артиллерийский тягач, легкий. Хорошая машина, жаль только, не тем людям в руки попала.
Корнеев промолчал. Неужто Серега разрешил такую охоту, а? Морду за это нужно бить. Поморщился: не стоит корчить из себя правдолюбца, не надо тыкать пальцем… «Морду бить», – передразнил он самого себя, заморгал часто, будто глаза разъели комары. Под брюхом вертолета стремительно, словно горный поток, бурля и пенясь, ерошась, понесся снег, мотаясь из стороны в сторону, будто живой, – но это не снег живым был, а тени от застругов и колтыг, что сменяя друг друга, чередовались на слепящей скорости, рукавами уходили в стороны, рвали сами себя, закапывались, проламывая корку чарыма, снова выскакивали наружу – действительно горный поток.
– Еще один круг, командир, а? – предложил Колесничук.
– Ага, – проговорил Корнеев, – и они в нас жаканами!
– Да ты что?
– Мы же их засекли, теперь им одно остается, Колесничук, разве непонятно? Отбиваться.
– Брось, командир!
Эх, Колесничук, Колесничук, неверящая душа, знать бы ему, что произойдет дальше, открестился бы от второго захода на металлическую громыхалку, ползущую внизу: вертолет ведь не истребитель, что специально приспособлен для боя. Но откуда Колесничуку было знать, что злоба и подлость взяли верх над людьми, сидящими в вездеходе, что они ощутили себя непобедимыми – действительно, попробуй их возьми в такой технике – собственной кровью изойдешь, прежде чем одержишь верх. Коробка внизу дергалась из стороны в сторону, дрыгалась, подбрасывая вверх то зад, то вскидывая перед, чадила, хрустела гусеницами, давя лед, заструги, чарым, живую плоть, попадающую под сталь, погружалась в белый, сметанно-плотный дым, резко, будто щепка, из курного потока, выныривала из него, неслась дальше.
Круто развернув вертолет – так, что машина чуть не задрала вверх черные, вяло поблескивающие в прозрачном солнце пуговки колес, Корнеев пошел на следующий круг, губы его спеклись, будто по ним провели паяльной лампой и они слиплись, посерели, лицо сделалось темным, лишь ярким глазом высвечивала скобочка-шрам на подбородке.
– Чего ж это они, а? – он ткнул рукой в белую горбину земли, снова круто навалившуюся на вертолет. – Куда им столько мяса на двоих? Для продажи разве? А продавать кому? Тайга же. Каждый сам это мясо способен добыть, если только ноги есть, руки, ружье и голова путевая. Куда? Опомниться никак не могут, что ли?
