Рогозов скребнул спичкой по боковине коробки, сунул загоревшуюся головку под приподнятое стекло лампы, торопливо зашарил глазами по амбару, натыкаясь взглядом на мешки, сундуки, старые продавленные чемоданы жены, и вдруг увидел, что сверху, из темноты, куда не пробивался свет фонаря, свешиваются ноги, узкие в лодыжках, широкие в ступнях, тянутся пальцами к земляному полу, но не достают до него. Рогозов захрипел, выдавил из себя вместе с хрипом одно, всего лишь одно слово: «Нет!», рухнул на утрамбованный земляной пол амбара.
Над ним, вытянув ноги, висела зырянка.
У кого спросить, почему она повесилась – н-ну почему? – кому задать этот вопрос?
Он долго лежал недвижно, не шевелясь, не слыша собачьего воя на дворе, не чувствуя крутого травяного духа, которым пропитался амбар – стены были завешаны сухими пучками, из которых в долгие трескучие зимы зырянка готовила целебные отвары, – не видя мертвенного синего света звезд и луны, залившего дверной проем. Потом поднялся, страшный, с ввалившимися темными щеками, исполосованными продольными морщинами, с твердо сжатым ртом, поставил стремянку, валявшуюся на полу, перерезал веревку, размотал ее, освобождая перехлестнутую шею, подхватил тяжелое тело, не давая ему упасть на пол.
Медленно пересек двор, неся зырянку в дом, не замечая ничего вокруг – ни испуганного пластания собак, на брюхе ползущих за ним, ни того, что свет звезд увял и ночная чернота, сгустившаяся на западе, в противоположной стороне неба уже дала слабину, стала пожиже, там образовалось легкое водянистое зарево, ни недоброго лета неуклюжих ночных птиц, носящихся над головой, ни озабоченно-докучливого писка голодных на рассвете комаров.
Уложив зырянку на постель, он неслышно метнулся в закуток, где обычно ночевал приемыш. Постель Клешни была смята и пуста. Рогозов сдернул со стены Митино ружье, с клацаньем распахнул ствол, проверяя, есть ли в нем патроны.
Патроны были – оба отверстия двустволки заткнуты красными, в прозелень, шляпками гильз с высеченной по окоему маркировкой и новенькими, похожими на стрекозьи глаза капсюлями, в гильзы забиты жаканы – тяжелые, на лося или медведя пули. Откуда-то изнутри, из-под сердца, из души поползла догадка – в смерти зырянки виноват Митя Клешня, только он, он, он, и больше никто. В следующий миг догадка переродилась в уверенность, и Рогозов, сжав ружье в руке, выколупнул из патронташа, также висевшего на стене, несколько патронов – и тут жаканы, хотел сунуть их в карман, но, повозив бесполезно кулаком, где были зажаты тяжелые медные стакашки, по бедру, не нашел кармана. Он забыл, что на улицу выбрался в кальсонах.
Так в кальсонах, с ружьем, по-прежнему босой, Рогозов снова выметнулся во двор.
– Ну, где ты есть, где? – пробормотал Рогозов, вскидывая двустволку. – Удрал, гад?
В следующую минуту он взял себя в руки, в нем словно бы что-то угасло. Лицо сделалось спокойным и твердым, глаз – острым, мысль – холодной. Если бы ему попался сейчас на глаза Клешня, он поступил бы расчетливо и здраво – убил бы его. Убил бы, зная, что за это придется отвечать, рассчитываться даже, может быть, собственной жизнью.
Позднее он стал сомневаться – а виноват ли в смерти зырянки Клешня? Хотя сам факт, что приемыш, почувствовав недоброе, бежал из заимки и сидит сейчас где-нибудь в кустах, съедаемый предутренним холодом и комарами, сидит и не думает возвращаться назад, ибо боится, гад, Рогозова, несмотря на то, что настоящим буйволом стал, говорит уже о многом. В последний раз обшарив кусты, поляны и куртины вокруг заимки, Рогозов вернулся в дом, сел на лавку, оперся руками о костистые ноющие колени, замер в немом ожидании.
Он не знал, как теперь повернется его жизнь без зырянки, не знал, будет ли ему плохо или же он в немудреном скитском быту своем, в охотничьих буднях, порою вообще в бесцельном странничестве по тайге, в загнанности и замкнутости своей просто не заметит, никак не ощутит ее исчезновения?
В мыслях своих, когда он думал о доме, о прошлом и настоящем, о безмерности человеческой души и леденящей краткости существования на земле, он никогда не называл ее женой – все больше зырянка да зырянка, а в последнее время вообще звал ее старомодно – экономкой. Она действительно была экономкой в его хозяйстве, исправно и безмолвно служила. Служила Рогозову и его дому, была невидимой и неслышимой, но при всей своей невидимости-неслышимости умудрялась делать в заимке все – и убираться вовремя, и давить масло из кедровых орехов, и потрошить дичь, заготавливая ее на зиму, и вялить рыбу, и кормить собак, и печь хлеб, и быть заступницей дому в отсутствие хозяина, и поддерживать огонь в очаге.
