Тайга сибирская глуха и слепа – если ей доверяют секрет, то доверяют в надежные руки, она никогда не выдаст, не скажет, что видела, что слышала. Имеются в ней темные, заплесневелые от духоты и старости урманы, такие темные, что можно смело считать: человеческая нога туда никогда не ступала. Даже зверь такие урманы стороной обходит. Случается, правда, и обратное – зверь, особенно если раненый, специально забирается в подобные глухие углы, ибо знает, что никто и никогда его здесь не разыщет – ни человек, ни другой зверь.
Имелись на примете у Рогозова такие урманы, он хорошо знал темные потайные места здешней тайги. Когда наступило лето, побывал в одном урмане, но решил, что не подойдет он ему, слишком мрачным был – страшно самому делалось, побывал во втором – второй тоже не подошел, а вот третий оказался «в самый аккурат», как любила говорить зырянка. Рогозов чуть приметно раздвинул губы в улыбке, усмехнулся. Непонятно, что было сокрыто в этой улыбке – то ли печаль, то ли раздражение. Но был доволен: урман действительно «в самый аккурат».
Он работал в урмане полтора дня. На дереве установил два самострела, которые когда-то нашел в брошенной остяцкой избенке, служившей хозяину и зимовьем, и рыбацким пристанищем, и кладовкой одновременно, нашел, но в заимку самострелы переправлять не стал, хранил их в тайге. Так что в случае чего, если расследовать начнут, не придерешься, самострелы эти были не рогозовские.
Один самострел он заправил тонкой стрелой – такая по воздуху не летит, а скользит бесшумно, второй – тяжелым орудием, похожим на укороченное копье-дротик, с ржавым, но все еще острым и опасным наконечником. Осмотрел боевое гнездо, остался доволен. Достал из кармана несколько волосяных скруток, какие тоже не привлекают внимания, их можно найти у любого рыбака.
Делают скрутки из конского волоса, надерганного из хвостов, скручивают несколько длинных волосин в одну – получается поводок. На конец поводка цепляется крючок, второй привязывается к нитяной уде. До рыболовной лески, прозрачной и прочной, люди в ту пору еще не додумались, поэтому рыболовы пользовались волосяными поводками, ценили их, берегли – поводки не намокали, как намокает кордовая или суровая нитка, намокнув же, становится негнущейся, словно проволока, тяжелой, на дно сразу идет, за все камни и коряги цепляет, а волосяные поводки – нет, да потом в воде они не видны.
Хотя сам Рогозов никогда в такой рыболовной снасти не нуждался: брать сибирскую рыбу удочкой – кур смешить. Здешнюю рыбу надо хорошей сетью добывать – добрые муксуны, сиги, щекуры, сырки худую снасть запросто порвут, нужна снасть хорошая, надежная. А сам князь-осетр и стерлядь, что и в жареве, и в ухе, и в строганине хороши бывают, и водятся тут в немалом количестве, – эти худую снасть буквально за полкилометра распознают, стороной, усмехаясь, проходят. Удочкой что возьмешь? К тем, кто приходил на реку побаловаться удочкой, Рогозов относился соответственно: не мужское дело нитку бросать в воду.
Он сплел из волосяных скруток поводок, перекинул его с засохшего дерева на ствол крепкой, прочно вросшей в землю лиственницы, вольно растущей напротив.
В урмане стоял мрак, вязкий, застойный, – похоже, тут никогда не гулял ветер, поводок, проложенный поверху по веткам, растворился в сумраке.
На сучке лиственницы Рогозов повесил пустую кобуру, прилично сохранившуюся. Ее он также нашел в остяцкой избенке, была она завернута в тряпку, чтоб не гнила, и прятал ее хозяин за притолокой. Рогозов долго тогда вертел кобуру в руках, соображая, откуда же она взялась, нюхал нутро, слабо пахнущее кожей, пылью, плесенью, но никак не металлом, ни револьверной, ни ружейной окалиной, она даже маслом, которым смазывают сталь, не пахла. Возможно, остяк кобуру вместе с револьвером в тайге нашел, оружие выбросил от греха подальше, а кобуру оставил, может, просто украл – понравилась: ведь вон кобура какая броская, крепкая, из чистой кожи сшитая, желтая, с дорогим восковым оттенком, а возможно, честно поступил – выменял на песцовую либо горностаевую шкурку.
К суку с револьверной кобурой Рогозов и вывел волосяной поводок, обмотал им один раз листвяковый ствол – больше нельзя, иначе поводок не сработает, второй конец протянул под спуск самострелов.
Соорудив ловушку, Рогозов о ней на некоторое время забыл – не нужна была.
Что было дальше?
Через полтора месяца на заимке появились военные, разговор с ними Рогозову не понравился, и он вместе с приемышем ушел в тайгу. До холодов.
