Приемыш мычал от боли, извивался, бился, но приколот к стволу был прочно: дротик перешиб ему основание пальцев. Из раны хлестала кровь, била Мите прямо в лицо, заливала глаза, он кричал, дергался, стараясь высвободить руку, и каждый рывок жег его словно огнем, Митя почти терял сознание.
– А-а-ах-ха! – задавленным долгим стоном отзывалось эхо на Митины крики, взбудоражило глухой, раскисший на жаре урман, смяло кусты и травы. – А-а-ах-ха!
А потом приемыш обвис бессильно, свесился, словно куль, с лица и с руки закапала вниз кровь.
Стиснув зубы, Рогозов стоял некоторое время нерешительно под деревом: понимал, что если полезет, то может сам под стрелу угодить – ведь второй «артбалет» еще не выпустил своего заряда. А лезть надо было. Подобрался Рогозов, словно готовился к схватке, обрезал в себе неприятную робость, сомнения, поглядел на голое шишкастое дерево, где находились «артбалеты», прикинул, куда пойдет стрела, если она все-таки сорвется с крючка, поежился, подумав, что стрела может всадиться ему в затылок либо между лопатками.
– Мда-а, – промычал он, глядя сощуренными глазами вверх и морщась от вида крови.
В это время Митино тело вдруг дернулось и он, закричав в больной одури, пополз по стволу вниз, к комлю, и тихо свалился на Рогозова. Тот едва успел подхватить приемыша под руки. Глянул на лиственницу. Дротик по-прежнему прочно торчал в стволе – силен был удар остяцкого самострела.
Положил Рогозов приемыша на траву, подивился, какой тот тяжелый, жирный, осмотрел кисть, залитую кровью. Выдернув ремешок из Митиных штанов, ловко, одним движением перехватил ему руку выше запястья, приподнял, чтоб остановилась кровь.
Второй палец, также перебитый острием дротика у основания, висел на лоскуте кожи, и Рогозов, щуря глаза, медленно вытянул из чехла нож, прочный, острый – им Рогозов как-то из любопытства перерубил толстый гвоздь, – отсек палец, швырнул не глядя в траву.
Из котомки достал чистую холстину, которую всегда брал с собой и во время привалов расстилал на траве вместо скатерти – после каждого похода зырянка ее тщательно стирала, утюжила, – разодрал на три части, перебинтовал приемышу руку. Получилась толстая, неуклюжая, но крепкая культя, конец которой тут же пропитался красной, пугающе яркой кровью.
Кровь должна скоро остановиться – это Рогозов знал по опыту. Хлестнул Митю по щеке, приводя в чувство. Тот задавленным стоном отозвался на удар и как лежал недвижно, так и остался лежать. Лицо его было белым, высохшим, кожа на лбу, щеках, подбородке сморщилась, стала прозрачной, сквозь нее проступили синеватые плоские жилки. Рогозов даже подумал: «Не умер ли?» Снова похлопал приемыша по щекам – безрезультатно.
Лишь минут через пятнадцать Митя открыл белые от боли, будто вываренные глаза, завозил головою, закричал опять жалобно, тонко. Потом перевернулся на бок, поискал глазами Рогозова, не сразу нашел, потому что солнце било в лицо, а когда отыскал, выкрикнул не своим голосом:
– Что со мной? А? Что? – выплюнул сгусток изо рта. – А?
– Спешить не надо было. Вечно несешься вперед, как заяц. А прежде чем бежать, подумать следует: стоит спешить или не стоит? Мозги, – Рогозов повертел пальцем около виска, – иметь в голове не мешает. – Добавил наставительно: – На всякий случай.
– Что это было? – напрягаясь, снова выкрикнул приемыш.
– Ловушка, – спокойно пояснил Рогозов. – Западня. Лет пять назад была кем-то поставлена.
– Кем?
– Если бы я знал, – пожал плечами Рогозов. – Остяцкая ловушка. Возможно, еще раньше поставили ее, когда тут война была.
– Какая война? – выкрикнул Митя, глаза его блестели от боли.
– Против Советов.
Приемыш замычал, заскрипел зубами от жгучей палящей рези, приподнял культю, поглядел на нее, прошептал горестно:
– Я-то тут при чем?
– Сказал, голову надо иметь, – повысил голос Рогозов, – и не лезть поперек батьки в пекло. – Оглянулся, словно бы искал чего-то. – Пошли, – проговорил он мрачно, и Митя уловил в его голосе нотки беспокойства, нотки эти насторожили его, и тогда Рогозов, почувствовав это, пояснил: – Место здесь проклятое, мне сдается. Тут, я думаю, еще ловушки есть. Если наткнемся, то пропадем. И ты и я.
– К-как же это так? – Митин голос задрожал, набух слезами. Он, шатаясь, сплевывая на землю сукровицу, со стоном поднялся. Поднял культю, потряс ею, подул на нее, хотел остудить боль. Покрутил головой. – Мочи нет. В глазах все красно. Огонь.
Рогозов молчал.
Вечером он обложил культю жеваной корой, травами, какие знал, сделал компресс из мокрого пороха.
В следующий заход Рогозов снова побывал тут, урман уже снегом был забит, убрал самострелы, запрятал их надежно. Так надежно и прочно, что месяц спустя уже не смог найти свой клад.
