Он замычал немо, выбросил перед собою руку-клешнявку с глянцево поблескивающей кожей, затянувшей рану, пошевелил пальцами рогульки, навалился грудью на станок и задрожал от обиды, оттого, что ему сейчас было до потрясения, до скулежа жаль себя, изувеченную руку, быт свой и сирость; вышиб две или три колючие слезы, затряс рыжей, жесткой, как проволока, шевелюрой: убегу-у отсюда ко всем чертям, убегу-у! Пропади все пропадом!
Но вот только куда бежать? Куда?! А потом, можно убежать от здешней воды, от здешней тайги, от Рогозова наконец – все это можно сделать, а вот – что дальше?
На смену душевной смуте и ярости неожиданно пришло спокойствие, очень ровное, расчетливое и, как ни странно, приносящее удовлетворение – он словно бы с доброй охоты вернулся, добычу припер, соболей и горностая взял, людей удивил, сам подивился – такое было у него ощущение. Человеком себя почувствовал.
Тщательно вытер руки, пошевелил пальцами, влажными и мягкими, маслянистыми от кедрового зерна, выудил из кармана круглое, величиной с донышко стакана зеркальце, изъятое у Армянки для личных нужд, повозил им по рукаву, чтобы лучше было видно, уставился в блесткий, все без прикрас отражающий кругляш. Сморщился: собственное отражение ему не понравилось. Ткнул пальцем в щеку – получилась вмятина, как в резиновом мяче. Рожа на замызганную широченную кастрюлю, в которой варят борщ, похожа – понятно, почему девки от него шарахаются, а тут еще это вот – он вытянул перед собой изувеченную руку, пытаясь указательным пальцем дотянуться до мизинца, а когда не получилось, надавил на указательный большим пальцем, свел концы рогульки вместе.
Беспомощность, слабость были в покалеченной руке, будто Митя Клешня только что и не разваливал огромного комля. Дохнул на зеркальце, еще раз вытер его о рукав, взглянул на себя напоследок.
Спокойный, с побледневшим решительным лицом он вышел из амбара, запер его, поглядел через изгородь на пустынную тихую реку, на неподвижно-темные, строгие стволы деревьев, выскочившие на минуту из тайги посмотреть, что же творится вокруг, и навсегда застывшие в своем неосторожном напряженном порыве. Тихо и безлюдно было кругом. Да и какие люди могут быть здесь, в их заброшенном богом углу?
Бесшумным шагом – тем шагом, что вырабатывается только на охоте, когда ни одна былка не хрустит под подошвой, человек перекатывается с ноги на ногу, словно колесо, – Митя пересек двор, так же бесшумно поднялся на крыльцо, вошел. Сенцы с белеющей в сумраке дверью кладовки, сколоченной из свежей дранки, поразили его какой-то неожиданной незнакомостью, новизной, будто он тут никогда не был, гнетущей тишиной, стылостью.
В избе было светло, пахло хлебом, томленным в печной утробе мясом, еще чем-то вкусным, что Митя Клешня и не брался – не дано было – определить.
Зырянка повернула к нему раскрасневшееся от печного жара лицо, посмотрела недоумевающе: чего, мол? Сейчас узнаешь, чего, сейчас, горячо полыхнули щеки Клешни, он прислушался с порога, не гудит ли в печи огонь? Нет, в глубоком печном зеве что-то глухо, задавленно ворочалось, вздыхало, там выпекался, румянился хлеб, а это дело времени требует, долгое оно; ничего другого, быстро подгорающего в печи не было.
Звучно прихлопнув черный зев заслонкой, зырянка выпрямилась, снова с вопросом взглянула на Клешню. Он, ощущая, как у него начинают мелко трястись ноги, а икры, те будто капканом, металлической удавкой сжало – занемели, сделал несколько крохотных чужих шажков к зырянке. Он даже не ощущал, что двигается тараканьим ходом, еле-еле, и зырянка, увидев этот странный ход, манипуляции заплетающихся непослушных ног, вдруг притиснула ладонь ко рту, зашлась в коротком удушливом смехе. Смех ее несколько отрезвил Клешню, он остановился и вдруг робко улыбнулся зырянке, повел себя, как ученик в гостях у своей учительницы, окаменевший от смущения, лицо его и вовсе закатным багрянцем пропиталось.
Качнулся, будто пьяный. Зарянка в ответ на это выкинула вперед руку, предупреждая падение. Митя Клешня качнулся еще раз, но устоял на ногах, еще больше растянул губы в улыбке. Он знал, чего хотел, он знал, а зырянка нет.
Но вот и зырянка, кажется, тоже поняла, уловила в его лаковых глазах блеск, жажду, вытянулась испуганно, сделалась тоненькой, стройной, незнакомой и молодой, она вообще молодо выглядела, зырянка, а тут и вовсе девчонкой перед Митей предстала, и это прибавило ему решимости.
Раскинув руки, будто беркут крылья в плавном охотничьем полете, Митя надвинулся на зырянку. Она немо помотала головой: нет, нет, нет!
Митя Клешня – в него словно силы новые влились – сделал широкий и резкий, даже пол задрожал, шаг, увидел совсем рядом большие и чистые, как таежный ключ, зырянкины глаза, а в них – испуг и обиду. Она задышала надсадно, сорванно, неожиданно покосилась на печь, прошептала едва слышно – Митя даже не уловил этих слов, он их понял по шевелению губ, это было движение воздуха в воздухе:
– Хлеба перепреют.
Конечно же, это примитивная женская хитрость, которую Митя обрезал нетерпеливым голосом:
