Марлоу походила на призрака, которым могла бы стать и которым я предпочла бы ее видеть. С нижней ступеньки она казалась еще выше ростом – воинственной амазонкой, преграждающей мне путь.
– Что ты здесь делаешь, Марлоу? – спросил папа.
Рюкзак оттягивал плечи. Я вцепилась в лямки, еще влажные от брызг водопада, и, не поднимая головы, прошла мимо отца вверх по каменным ступеням.
– Я здесь, чтобы поговорить с Айлой, – ответила Марлоу, глядя на меня.
Я не ответила ей тем же. Не хотела признавать ее присутствие ни единым вздохом, ни звуком.
– Пожалуйста, Айла. Мне нужно тебе кое-что рассказать. Ты должна узнать…
– Марлоу, – вмешался папа. – Боюсь, сейчас не самое подходящее время.
Я закрыла за собой дверь, заглушая их голоса, и поплелась на второй этаж, в свою старую спальню. Из меня словно выкачали всю энергию. Руки и ноги одеревенели. Я рухнула на кровать и провалилась в темноту.
Не знаю, снилось ли мне что-нибудь. Память не сохранила никаких образов. Я проснулась ни с чем. Перегнувшись через перила, я увидела, что задняя дверь открыта.
Сквозь плеск воды о береговую линию и отдаленные звуки швартовки до меня долетели тихие напряженные голоса. Хотя слов было не разобрать, от них веяло почти осязаемой враждебностью.
При моем появлении Марлоу с отцом замолчали. Повисла гнетущая пауза, все вокруг замерло.
Затем папа встал с кресла и улыбнулся, как будто мы приехали сюда провести отпуск – череду ничем не примечательных, приятных дней с купанием в озере, поджаренными на костре зефирками и всем, чем занималась бы любая другая счастливая семья. Не наша.
– Вижу, ты проснулась. Хорошо поспала?
Я кивнула.
Отец вел себя так, словно в его показной жизнерадостности не было ничего необычного.
– Знаете, чего мы не делали целую вечность? – спросил он, потирая ладони. – Не ловили рыбу с причала. Как насчет вечерней рыбалки? Составите мне компанию?
Наши взгляды встретились, точно притянутые друг к другу магнитом, и мы спустились к причалу вслед за отцом, на время объединившись против его раздражающего оптимизма. Нас будто лишили свободы действий, мы на автомате подчинялись его командам.
Он достал из сарая удочки, сунул за пояс рыбацкий нож в ножнах из коричневой кожи.
Мы уселись бок о бок на причале. Деревянные планки – потрепанные жизнью, как и мы, – были на удивление удобными. Я почувствовала на себе взгляд Марлоу и покачала головой:
– Нет. Не начинай. Не сейчас.
Закинув удочку, я демонстративно уставилась на зеркальную поверхность озера. В уходящем свете гребни мелкой зыби, окрашенные в темно-синие и розовые оттенки, отливали металлическим блеском.
Марлоу понимающе кивнула.
Мы не могли разговаривать. Только не здесь.
Папа вытащил из воды судака. Рыбина дважды подпрыгнула на досках, прежде чем он снял ее с крючка, а затем выпотрошил прямо на месте. Нож с треском вспарывал плоть. По отцовским рукам текла розоватая жидкость. Он поймал второго судака и проделал с ним то же самое.
Когда мы вернулись к дому, уже стемнело. Отец развел костер и приготовил решетку для рыбы. Жар пламени обжигал щеки, опалял крошечные волоски на коже. Я потерла лицо и внезапно ощутила прилив голода.
Белое мясо расслаивалось во рту. Я жадно глотала его, запивая вином. После второго бокала я откинулась на спинку кресла и заметила, что папа наблюдает за мной поверх огня. Вокруг его лица плясали искры. В отсветах пламени он походил на шамана, творящего над нами чары.
Марлоу сидела умиротворенная. Она не пила и почти ничего не ела. Я завидовала ее свободе. Ее способности возвращаться снова и снова, еще более сильной. Чище и прекраснее, чем когда-либо. Она была неудержима. Существо, которое невозможно укротить.
Я же, напротив, была сломлена во всех отношениях. Проиграла в схватке со смертью еще до того, как умерла. Женщина, которая потеряла все, что имело для нее ценность.
– Только посмотри на себя, – пробормотала я. Бокал едва не выскользнул у меня из руки.
– Что?
– Я говорю, посмотри на себя.
Она обратила на меня уставший взгляд.
– Айла, ты многого не знаешь.
– Я знаю достаточно. – Я вылила в себя остатки вина.
– Нет… ты не понимаешь. Мне нужно кое-что тебе сказать… – Марлоу перевела взгляд на папу. Тот встал.
– Мне все равно. Что бы ты ни сказала, это ничего не изменит.
– Ох, Айла…
Она казалась еще безмятежнее. Как будто принимала от меня комплимент, купалась в нем. Горячая волна обожгла мне лицо. Все, за что я ее ненавидела, все, в чем ее обвиняла, вспыхнуло с новой силой. Мне захотелось испепелить ее на месте.
– «Ох, Айла…» – передразнила я. – Бедная-несчастная Айла, которая потеряла все. Ты хоть представляешь, каково это? Просыпаться каждое утро, превозмогая боль? А когда у меня наконец появляются силы встать и выйти на улицу… первое, о чем все думают, – не твоя ли я сестра.
– Нет. Не представляю.
Ее глаза наполнились грустью. Или любопытством?
Сомнения разожгли мою ярость с новой силой.
– Хватит! – Я почувствовала на плече папину руку и стряхнула ее. – Хватит! Прекрати!
Марлоу покачала головой:
– Думаешь, Мони этого хотела бы? Или Сойер?
Из моего горла вырвался рык.
