– Я не так уж близок с Вукчичем. И никогда не говорю о семейных делах. Знаете ли вы, что в Японии упомянуть в разговоре о жене считается столь же неприличным, как спросить, не болит ли у собеседника живот? Это все равно что сказать ему, что он начинает лысеть или что у него грязные носки.
– Так, значит, вы женаты?
– Конечно женат. И очень счастлив в браке.
– А как зовут остальных детей?
– Ну, кажется, главных я назвал. Остальные еще совсем карапузы.
Я продолжал болтать с нею со смешанным чувством печали и облегчения, как у человека, которого оттащили от края пропасти, куда он собирался шагнуть. Но тут возникло странное обстоятельство. Не спорю и охотно допускаю, что это была всего лишь случайность.
Болтая со мной, она вытянула правую руку со стаканом пива на подлокотнике кресла как раз туда, где сидел голубоглазый атлет. Я не видел, как стакан начал наклоняться, готов поклясться, что она смотрела на меня. Когда я наконец обратил на это внимание, светло-коричневая жидкость уже лилась на серые брюки атлета.
Я выхватил у нее стакан, она обернулась и ахнула, атлет покраснел и полез за платком. Ничего не берусь утверждать, но уж очень странное совпадение, когда девушка, узнав, что один мужчина женат, через пять минут случайно обливает имбирным пивом другого.
– Ой, я надеюсь, это отойдет? Si gauche![39] Мне так жаль! Я не думала… я не видела…
Атлет:
– Все в порядке… правда, правда же в порядке – это отойдет…
И так далее. Я смаковал эту сцену. Наконец он окончательно перешел на китайский, но собрался с мыслями и обратился ко мне на родном языке:
– Ничего страшного, уверяю вас, сэр. Правда. Разрешите представиться: Толмен, Барри Толмен, прокурор округа Мерлин, Западная Вирджиния.
Значит, он стервятник и политикан. Опыт прежних встреч с прокурорами не побуждал меня с любовью хранить их фотографии, но я не видел причин быть грубым. Я представился, представил его Констанце и предложил в возмещение ущерба угостить выпивкой.
Себе я заказал еще молока и, потягивая его, наблюдал за развитием знакомства. Я только изредка вставлял отдельные замечания, чтобы не создалось впечатления, будто я злюсь. Когда мой стакан наполовину опустел, Барри Толмен сказал:
– Я слышал – сам того не желая, уж простите, – я слышал, что вы упомянули Сан-Ремо. Я никогда там не бывал. В тридцатом году я был в Ницце, а в тридцать первом – в Монте-Карло. Кто-то, не помню кто, сказал мне, что я обязательно должен увидеть Сан-Ремо, потому что это самое красивое место на Ривьере, но я не поехал. Теперь… ну… теперь я верю этому.
– О, вы должны были поехать! – В ее голосе снова ощущалась дрожь, и я счастлив был это слышать. – Холмы, виноградники, море!
– Да, конечно. Я очень люблю природу. А вы, мистер Гудвин? Любите?
Тут последовал толчок и лязг тормозов. Поезд миновал стрелку.
– Любите вы природу? – закончил Толмен.
– Разумеется, – кивнул я и сделал глоток.
– Как жаль, что сейчас ночь, – посетовала Констанца, – я могла бы смотреть в окно на Америку. Мы ведь проезжаем Скалистые горы?
Толмен не засмеялся. Не было нужды оборачиваться, чтобы узнать, как он смотрит в ее темно-карие глаза. Он объяснил, что Скалистые горы находятся за полторы тысячи миль отсюда, но местность, по которой мы едем, тоже красива. Он рассказал, что трижды ездил в Европу, но не нашел там ничего, кроме исторических памятников, что могло бы сравниться с Соединенными Штатами. Как раз там, где он живет, в Западной Вирджинии, горы ничуть не хуже, чем в Швейцарии. Он нигде ничего не видел красивее своей родной долины, особенно того места, где стоит знаменитый курорт Канауа-Спа. Это его родина.
– Но я как раз туда еду! – воскликнула Констанца. – Конечно же! В Канауа-Спа!
– Я… Я так и думал. – Его щеки порозовели. – То есть три вагона из этого поезда идут туда, и я подумал… Я подумал, что, возможно, встречу вас там. Хотя, конечно, я не веду там светскую жизнь…
– И мы встретились в поезде. Я, конечно, пробуду там недолго. Но раз вы говорите, что там красивее, чем в Европе, я не могу дождаться, когда увижу Канауа-Спа. Но предупреждаю: я люблю Сан-Ремо и море. Вы, конечно, ездили в Европу с женой и детьми?
– О нет! – Он был ошеломлен. – Конечно нет! Разве я выгляжу таким старым, чтобы иметь жену и детей?
Щеголь проклятый, подумал я, этого ты мог бы не говорить. Мой стакан был пуст. Я поднялся.
– Извините, друзья, пойду проверю, не вывалился ли из поезда мой босс. Я скоро вернусь, мисс Берен, и провожу вас к отцу. Вряд ли вы уже приобрели привычку вести себя как американские девушки.
Никто из них не заплакал, видя, что я ухожу.
В ближайшем вагоне я столкнулся с несущимся по проходу Жеромом Береном. Он остановился, я вынужден был сделать то же.
– Моя дочь! – прорычал он. – Вукчич оставил ее!
– С ней все в порядке, – ответил я. – Она беседует с моим приятелем, которого я ей представил. Мистер Вульф в порядке?
– В порядке? Не знаю. Я только что расстался с ним.
Он бросился вперед, и я пошел своей дорогой.
Вульф был в купе один. Сидел на диване, вцепившись руками в подлокотник, глаза широко открыты – воплощенное отчаяние.
