Я беспечно шел вперед. Там есть на что посмотреть, если вас это интересует. Гроздья ярко-розовых цветов на кустах, которые Оделл назвал горным лавром, петляющий ручеек с перекинутыми через него то здесь, то там крошечными мостиками, какие-то деревья, птицы, вечнозеленые растения и тому подобное. Я ничего не имею против. И правда, в таком месте что-нибудь обязательно должно расти, но, честно говоря, все это не вдохновляет. Никакого сравнения, скажем, с Центральным стадионом в Нью-Йорке.
Ближе к главному зданию, особенно там, где расположены корпуса, более людно. Полно народу ездит в машинах, верхом, реже идут пешком. Большинство из тех, кто ходит пешком, – негры в форме Канауа-Спа: черные бриджи и ярко-зеленые куртки с большими черными пуговицами. На боковых аллеях еще можно увидеть, как они улыбаются, но в основном они выглядят так, словно заняты делом государственной важности.
Я пришел в «Апшур» в шестом часу. Номер шестидесятый находился в правом крыле. Я осторожно отворил входную дверь и вошел на цыпочках, чтобы не разбудить дитя, но, ступив с еще большими предосторожностями в следующую комнату, обнаружил, что она пуста. Все три окна, которые я оставил приоткрытыми, были заперты. Внушительная вмятина посреди кровати не оставляла никаких сомнений относительно того, кто лежал в ней. Одеяло, которое я, уходя, с любовью расправил на нем, оказалось сбито в ногах. Я посмотрел в прихожей: его шляпы не было. Я прошел в ванную и вымыл руки. Мне было неспокойно. За десять лет я привык находить Ниро Вульфа, как статую Свободы, там, где оставил. Все это было весьма огорчительно, не говоря уже об унижении, порождаемом мыслью, что он порхает, словно колибри, и лижет сапоги какого-то паршивого колбасника.
Я ополоснулся, сменил рубашку и уже намеревался пойти в главное здание, как сообразил, что Фриц и Теодор убьют меня, если я не привезу шефа назад в целости и сохранности. Поэтому я направился прямиком в корпус «Покахонтас».
Там было куда шикарнее, чем в «Апшуре». На нижнем этаже – четыре общие комнаты приличного размера. Еще подходя к двери, я услышал шум. Повара недурно проводили время. Я уже встречался с ними за обедом, который приготовили и накрыли здесь же, в корпусе. Причем пятеро из них приготовили по блюду. Съесть все не составляло большого труда, особенно если вспомнить, что вот уже десять лет мой постоянный рацион составляли яства, приготовленные Фрицем Бреннером под руководством Ниро Вульфа.
Я позволил одной зеленой куртке открыть передо мною дверь, доверил другой шляпу и начал поиски моей заблудшей пташки. В правой гостиной, сплошь темное дерево и цветные коврики – «Покахонтас» был оформлен в индейском стиле, – под радио танцевали три пары. Роковая брюнетка примерно моих лет с высоким белым лбом и продолговатыми сонными глазами висела на шее у Сергея Валенко, пятидесятилетнего блондина со шрамом под ухом. Это была Дина Ласцио, дочь Доменико Росси, некогда супруга Марко Вукчича, уведенная, как выразился Берен, у него Филипом Ласцио. Низенькая женщина средних лет с утиной фигурой, маленькими черными глазками и пушком на верхней губе звалась Мари Мондор. Ей составлял компанию супруг, такой же пухлый, пучеглазый и круглолицый, по имени Пьер Мондор. Она не говорила по-английски. Да и зачем это ей? Третью пару составляли Рэмси Кейт, маленький шотландец по меньшей мере шестидесяти лет, и черноглазая особа, которой, если доверять моим скромным знаниям о китаянках, было никак не больше тридцати пяти. За обедом она выглядела очень утонченной и таинственной, совсем как гейша на рекламном фото. Я знаю, что гейши – японки, но все равно. Словом, это была Лио Койн, четвертая жена Лоренса Койна. Ура Койну, который уже разменял восьмой десяток и сед как лунь!
Я заглянул в левую гостиную, поменьше. Пожива оказалась скудной. В дальнем углу на диване спал Лоренс Койн, а Леон Блан перед зеркалом пытался определить, не пора ли ему бриться. Я пересек помещение и вошел в столовую. Это была большая захламленная комната. Кроме длинного стола и стульев там стояло два сервировочных столика, буфет, забитый всякой дребеденью, и две большие ширмы. В столовую вели четыре двери: та, в которую я вошел, двойные двери, открывающиеся в большую гостиную, стеклянная, ведущая на террасу, и еще кухонная.
