А теперь, – Вульф снова внимательно оглядел сидящих, – теперь мы подходим к самой трудной части. Кто бы вы ни были, я понимаю, почему вы молчите, и сочувствую вам. Вы заглянули в дверь, – без сомнения, потому, что услышали шум, – и увидели человека вашего цвета кожи, стоящего возле ширмы, а меньше чем через сорок минут, узнав, что мистер Ласцио убит, поняли, что это сделал он. По крайней мере, сильно подозревали это. Вы увидели, что это чернокожий, и, вероятно, узнали его, потому что он был в ливрее Канауа-Спа, а следовательно, являлся служащим курорта, и он стоял лицом к вам. Это ставит перед нами новые трудности.
Если это близкий вам человек, думаю, вы будете и дальше отрицать всё, что бы вам ни говорили я или шериф. В этом случае ваши коллеги разделят с вами множество неприятностей, и помочь этому нельзя. Но если он не близок вам и вы не желаете указать на него только потому, что он ваш сослуживец, или, еще вероятнее, потому, что он вашего цвета кожи, мне бы хотелось сделать ряд замечаний. Во-первых, насчет сослуживца. Это чепуха. Века тому назад было доказано, что убить человека очень легко и, следовательно, люди должны защищать друг друга. Но если я защищаю вас, вы должны защитить меня, нравлюсь я вам или нет. Если вы не выполняете своей роли, то нарушаете соглашение и становитесь, таким образом, вне закона.
Но убийца был, как и вы, чернокожий. Согласен, это делает ситуацию щекотливой. Соглашения человеческого общества касаются не только убийств, но и тысячи других вещей. Совершенно очевидно, что в Америке, не говоря о других странах, белые лишили черных некоторых преимуществ этого соглашения. Можно еще сказать, что это лишение преимуществ распространяется в некоторых случаях даже до убийства. Например, в некоторых частях нашей страны белый может убить черного если не совершенно безнаказанно, то, по крайней мере, имея большие шансы избежать положенной законом кары. Это плохо. Это прискорбно, и я не виню чернокожих за то, что они считают это несправедливым. Но когда вы сталкиваетесь с фактом, а не с теорией, что вы можете предложить, чтобы изменить это?
Я говорю это вам, тому, кто видел человека у ширмы. Если вы покрываете его потому, что он дорог вам или по любой другой личной причине, мне нечего сказать, ибо я не люблю бесполезных разговоров, и вам придется выдержать поединок с шерифом. Но если вы покрываете его потому, что он черный, можно сказать многое. Вы этим только упрочиваете ту несправедливость, против которой сами с полным на то основанием выступаете. Идеальное соглашение между людьми предполагает, что различия расы, цвета кожи или религии не должны приниматься в расчет. Любой придающий значение этим различиям выступает, таким образом, против идеала, а вы поддерживаете их. Если в деле об убийстве вы руководствуетесь цветом лица убийцы, не важно, белый он, черный или ярко-розовый…
– Вы не правы! – Это резкое восклицание вырвалось у мускулистого паренька с плоским носом, студента колледжа.
Я вздрогнул, кто-то вскочил, все поглядели на него.
– Я думаю, что смогу доказать свои тезисы, мистер Уиппл, – возразил Вульф. – Если вы позволите мне закончить…
– Я не имею в виду ваши тезисы. У вас может быть своя логика. Я говорю о фактах, которыми вы оперируете. Об одном из них.
Вульф поднял брови:
– О каком же?
– Цвет лица убийцы. – Студент смотрел ему прямо в глаза. – Он не был черным. Я видел его. Это был белый.
В ту же минуту раздался громкий треск, словно что-то обрушилось на пол. Оказалось, что Бони, усыпленный монологом Вульфа, проснулся от резкого заявления Уиппла, дернулся, потерял равновесие и бухнулся вверх тормашками. Кребтри помог ему подняться. Возникла общая сумятица.
– Вы видели человека у ширмы, мистер Уиппл? – тихо спросил Вульф.
– Да.
– Когда?
– Когда он стоял там. Это я приоткрыл дверь и заглянул внутрь.
– Ясно. И вы говорите, что он был белый?
– Нет. – Уиппл вперил взгляд в Вульфа, даже не оглянулся на шум. – Я не говорил, что он был белый, я сказал, что это белый человек. Когда я увидел его, он как раз был черным, потому что зачернил лицо.
– Почему вы так решили?
– Потому, что видел его. Вы думаете, я не в состоянии отличить жженую пробку от настоящего черного цвета кожи? Я сам чернокожий. Но это еще не все. Как вы сказали, он прижимал палец к губам, и его рука была другой. И тут не требовалось быть черным, чтобы понять, что к чему. Он был в черных перчатках.
– Почему вы пошли в буфетную и заглянули в дверь?
– Я услышал в столовой шум. Гранту понадобился для омлета красный перец, банка была пуста, и я пошел к буфету, что стоит в холле, за новой банкой. Там я услышал шум. В кухне царила суета, там ничего не слышали. Я влез на приступку и искал перец, а когда нашел, чуть приоткрыл дверь, чтобы посмотреть, что́ случилось,
– Вы входили в столовую?
– Нет.
Вульф медленно покачал пальцем:
– Позвольте высказать предположение, мистер Уиппл: правда обычно хороша, ложь порою великолепна, но смесь того и другого всегда отвратительна.
– Я говорю только правду.
