Я уже собиралась последовать за мальчиком, послушно вставшим передо мной, но Кэчхоль по-прежнему не сводил с меня глаз. Я успела немного успокоиться, напоследок бросила на него суровый взгляд и пошла прочь.
Следуя за мальчиком, я с удивлением осознавала, какие люди живут в этой деревне. Каждый раз, когда по пути нам встречался кто-то из местных, паренек кланялся и здоровался: то это оказывался чей-то дядя, то чей-то дед. Мне, выросшей в городе и видевшей родственников пару раз в год, когда я ездила к ним в гости, это казалось странным.
То же самое было и в классе. Ученики в большинстве своем имели одну и ту же фамилию, но даже те, у кого фамилии отличались, являлись их родственниками, пусть и не близкими. Да, это оказалась одна из редких кровных общин. Уже потом я узнала, что со всех сторон деревню плотной стеной окружали горы, кольцо которых разрывала лишь узкая дорога, шелковой нитью протянувшаяся с юга на север страны; деревня не славилась какими-либо местными продуктами, поэтому чужие — люди с другой фамилией — сюда почти не приходили.
И хотя первое впечатление от этого места было странным, я на какое-то время позабыла о Кэчхоле. Да, он постоянно слонялся по деревне без дела, и я по нескольку раз за день видела его, такого же потрепанного и с тем же рассеянным взглядом, но у меня началась новая жизнь, появились заботы и трудности, и думать о нем было некогда. Это была моя первая работа, и к тому же мне пришлось начать жить по-новому: ведь прежде я никогда не покидала родного дома и не жила отдельно от семьи.
Но когда я немного пообвыклась, то обратила внимание и на мир вокруг. И первым на ум мне пришел Кэчхоль.
Прежде всего, мой интерес вызвало его происхождение. Он был не местным и никому в деревне не приходился родственником. Как-то раз случайно забрел сюда, да так и остался. И хотя ему перевалило за сорок, для всех — и для взрослых, и для детей — он так и оставался Кэчхолем.
А еще я не могла понять, как и на что он живет. Сначала я думала, что он берется за мелкую и грязную работу, но оказалось, что он вообще не работает и сутками бездельничает. При этом ест три раза в день и находит ночлег в деревне.
Вопрос с пропитанием он решал так. Вечером, когда пора было садиться за стол, он заходил в какой-нибудь дом и говорил:
— Дай-ка поесть.
Как ему никто не выказывал почтения, так и он обращался ко всем на «ты». Что было странным, так это реакция хозяина. Его, как правило, не раздражали требования Кэчхоля, а даже, наоборот, радовали.
— Дуракам-то ведь тоже надо есть. Дай-ка ему плошку риса.
И жена хозяина смешивала в одной латунной миске и рис, и суп, и кимчхи[11], подавала Кэчхолю, а тот, взяв миску, садился где-нибудь с краю на рогожке или на деревянном полу, ел и уходил.
— Поел я, ухожу.
— А спасибо сказать не хочешь?
— Свой рис я ем своим ртом, за что ж спасибо говорить?
Сказав так, он неторопливо уходил и месяц-другой в этом доме не показывался. По моим подсчетам, до следующего его визита проходило столько дней, сколько домов было в деревне.
То же самое происходило с ночлегом. Обычно Кэчхоль спал или под навесом, или в комнате, пустовавшей после отъезда новобрачной[12], но, если становилось холодно, а он не успевал заготовить дров для отопления комнаты, ему приходилось искать другие варианты.
— Буду спать в твоем доме.
— Пущу на ночь, если помоешься.
— Одеяло мне не нужно. А ты же можешь пойти к своей женушке да лечь рядом с ней.
Как правило, все так и происходило. И казалось, будто так и надо.
Отношения между ним и жителями деревни определенно были очень странными. Все мужчины обращались с ним как с тупицей, но, похоже, про себя они сомневались, таков ли он на самом деле. Женщины, как и мужчины, считали его дураком, но казалось, что в душе им хочется его защитить. И это было не просто сострадание. Как бы то ни было, он жил на содержании у всей деревни и уже стал одним из членов общины, хотя хорошим работником не был, не обладал умениями, каких не было у других, и не развлекал жителей шутками и смешными историями.
Но один случай немного прояснил мои сомнения. Я уже работала в деревне шесть или семь месяцев и однажды, вернувшись из школы, увидела, что на лужайке перед домом, где я снимала комнату, случился какой-то переполох. Молодой парень придавил Кэчхоля к земле, но, странное дело, ни нападавший, ни лежавший на земле не произносили ни слова. Парень молча бил Кэчхоля то ли палкой, то ли поленом куда придется, а Кэчхоль, как всегда, лишь изредка постанывал, съежившись.
Я не знала, что делать, и просто стояла и смотрела, а вокруг стали собираться жители деревни. Они-то и объяснили причину жестокого избиения.
— Хвачхон, что это ты делаешь? Мы же всё друг про друга знаем и друг за другом смотрим, неужто могло случиться что-то из ряда вон выходящее?
— Дядя Хвачхон, успокойтесь. Разве этот тупица способен натворить что-нибудь серьезное?
— Верно, Хвачхон, ты же посмешищем себя выставляешь. Наш род живет здесь уже триста лет, и ни одну женщину еще не изгнали за измену.
