— Охрименко! С отделением ко мне! — крикнул Буров, не оборачиваясь. Из открытого кузова проворно ссыпались на обочину еще красноармейцы с автоматами и трехлинейками в руках и широкой подковой, топая сапогами и ботинками, охватили спорящих. Кое-кто еще на бегу успел передернуть увенчанную шаром ручку затвора мосинки или отвести назад плоскую рукоятку судаева. Иванов тоже сдвинул указательным пальцем планку предохранителя ППС вперед, освобождая заранее поставленный им на заднее шептало затвор, и откровенно направил дуло, обрамленное дырчатым кожухом, в живот особисту.
— Твои пули первые, Буров, — спокойно предупредил Иванов. — Не шути со мной. Я за эти дни много раз с жизнью прощался — не тебе с твоими особистами и тыловой комендантской командой меня пугать.
— Иванов, — чуть снизил громкость особист, — ты чего творишь? Особому отделу не подчиняешься? На кого ты оружие наставляешь, урод? На работника государственной безопасности? Опусти, м-мать, автомат сейчас же.
— Ну да. Уже. Разбежался. Чтобы вы, тыловики, вооруженного немца в глаза не видевшие, меня изрешетили, за якобы неподчинение твоему идиотскому приказу? Только об этом всю жизнь и мечтал. Вот ты, Буров, хоть одного немца или венгра в бою собственноручно убил? А? Или со своими оно воевать куда как проще? Ты нам приказал сложить оружие; но если послушаемся, уверен, следом прикажешь своим подчиненным нас избить, за свой пережитой страх. А может, и сам тряхнешь стариной? А? Я ведь твои кулаки до сих пор помню, когда ты меня одним ударом в ухо сбивал с табурета, а я не имел права тебе ответить. Теперь — шалишь.
Пока Иванов выплескивал свои скопившиеся эмоции на Бурова, Коля Гурин спокойно, стараясь не делать лишних движений, сунул правую руку в карман комбинезона и достал зеленый рубчатый корпус «феньки».
— Товарищ лейтенант госбезопасности, — привлек к себе общее внимание конопатый рыжий мехвод. — Смотрите. Внимательно. У меня в руках граната Ф-1 (он неспешно выпрямил загнутые усики чеки и просунул черный от въевшегося масла указательный палец в кольцо). Если она рванет — свой осколок получат все (техники, к которым у особиста претензий не было, потихоньку отступили подальше). А вы лично, и те ваши доблестные в тылу соколики, что поближе, в радиусе 5 метров, гарантированно будут уничтожены взрывной волной. Вместе с нами, разумеется. Ну, нам-то на смерть идти — не привыкать. С начала войны почти каждый божий день только этим и занимаемся.
— Ты, боец, совсем охренел? — занервничал на повышенных тонах Буров. — Ты, м-мать твою конопатую, кому гранатой грозишь, звезденыш рыжий? Мне? Помощнику уполномоченного особого отдела бригады? Под трибунал пойдешь! Положи на землю сейчас же!
— Так вы меня с моими товарищами, товарищ лейтенант госбезопасности, и так под трибунал отдать собирались. Или я вас не правильно понял, когда вы нас к себе в машину без оружия приглашали? А там, понятное дело, билет в один конец все одно выпишут. Надо же на нашем примере всем прочим показать, что стоять насмерть надо даже тогда, когда полезнее для грядущей Победы — отступить. А гранатой этой я и вас с собой на небо заберу. Или в ад отправлю. Если, конечно, попы не врут, и загробная жизнь действительно существует. А? Каково ваше мнение, как коммуниста и особиста, на этот счет? Существует?
И Коля спокойно и медленно, стараясь не спровоцировать огонь из направленных на него стволов, вытащил чеку из запала гранаты, крепко прижимая пальцами блестящий предохранительный рычаг к глубоко насеченному зеленому чугунному корпусу.
— Вот смотрите, — сказал он выпучившему глаза замолчавшему Бурову. — Ваша жизнь, сейчас напрямую связана с моей. Если кто-нибудь из ваших солдатиков ненароком пальнет в меня — я, хочешь не хочешь, выроню гранату — и она — бах! — взорвется.
— Ну, м-мать! — только и нашел, что ответить Буров, уже пожалевший, что привязался к этим полоумным танкистам, ни себя не жалеющим, ни других. — Ты мне за это ответишь, наглый сученыш. Вы все мне за это ответите. Оказывать сопротивление сотруднику особого отдела! Все под трибунал пойдете, раззвездяи. Теперь точно не отвертитесь.
— Пойдем, — согласно кивнул Иванов. — Но потом. Когда-нибудь. Не сейчас. Нам от Красной Армии убегать некуда. Не к фашистам же. Еще встретимся. А сейчас, забирайте товарищ Буров своих бойцов к такой-то матери и продолжайте свой победоносный путь в безопасном тылу у доблестной 36-й танковой бригады. Дорога впереди свободна. В том числе и нашими скромными усилиями. А мы вас догоним. Как только танк починим. А там уже, прикажет нам наш комбриг товарищ Персов в ваши «справедливые» руки отдаться — что ж, выполним. Но лично вам, товарищ помощник уполномоченного особого отдела бригады, я бы даже собственные месяц не стираные портянки не доверил — в чем-нибудь, да объегорите, с ног на голову все перевернете и перехреновертите весь смысл наизнанку, выставив меня полным врагом народа.
