Поскрежетав для порядка прокуренными желтыми зубами и облаяв танкистов и, особенно их командира, довольно скудным по разнообразию слов матом, Буров приказал своим подчиненным поставить личное оружие на предохранители и «по машинам». Вразнобой поклацав блестящим и вороненым железом, бойцы повесили так и оставшиеся с патронами в стволах автоматы и винтовки на плечи и, гордо подняв головы, как вроде, отступают они исключительно по собственной воле, а не по хамскому принуждению безмозглых, на всю голову контуженых танкистов, двинулись к машинам. Иванов, не спеша ставить свой ППС на предохранитель, послал Минько в башню, приказав наводчику, в качестве дополнительного силового аргумента, стать за ДШК и повернуть крупнокалиберный пулемет на газик, куда сядет Буров. А Ершов, выпрямив белыми на черной физиономии зубами усики чеки, с трудом, чертыхаясь и не сразу попадая в небольшое отверстие, все-таки вставил тугую пружинящую проволоку обратно в запал гранаты, зажатой в побледневшем от напряжения кулаке Гурина, и с облегчением разогнул ее концы уже за блестящей трубкой. Хух!
Вернувшись к автомобильной колонне, Буров оглянулся и, завидев появившуюся за направленным в его сторону массивным ДШК черную фигуру, снова грязно выругался. Пока он шел обратно, действительно крутилась в его голове подленькая мыслишка, отойдя дальше броска гранаты, приказать своим бойцам открыть по не подчинившимся танкистам плотный огонь на поражение, благо, и пулеметы ручные у его группы имелись. Но самому нарываться на пулю, да еще и крупного калибра, почему-то не захотелось. Еще успеется. Никуда эти паскудные говномуты от него не денутся. Лично каждого допросит! И даже собственных кулаков при этом не пожалеет.
Колонна автомобилей под командованием Бурова продолжила свой героический путь на запад, а вернувшиеся к танку техники, стараясь не проявлять вслух свое отношение, к произошедшей стычке, с еще большим энтузиазмом возобновили ремонтные работы, стремясь поскорее распрощаться с проявившим опасное неподчинение работнику особого отдела экипажем.
Иванов связался по уже заработавшей рации с Персовым и доложил о стычке с Буровым; в ответ он выслушал гораздо более разнообразные и заковыристые нецензурные выражения, чем те, которыми без толку сотрясал воздух разозленный до глубины своей неглубокой души особист. По мнению комбрига, танкистам нужно было спокойно и без бряцания оружием отдаться на милость чрезмерно ретивого и злопамятного помощника уполномоченного. Сразу бы до трибунала дело не дошло, а там бы и он вмешался, и Богомолов. Да и сам начальник особого отдела корпуса, комиссар госбезопасности Чирва, вполне адекватный человек, зря под трибунал никого еще не подвел. Поставил бы на место своего зарвавшегося подчиненного. А теперь у Иванова в придачу к шитому белыми нитками оставлению позиций, откровенное неповиновение, причем, с угрозой применения оружия представителю особого отдела. С кучей свидетелей. Слив матерщиной свое раздражение новой свалившейся на него напастью, полковник велел Иванову, когда двинется догонять бригаду, впредь вести себя с особистами вежливее, и если опять предложат разоружиться — больше не сопротивляться. А он, со своей стороны, хотя ему и без того есть чем заняться в собственно военном плане, постарается решить вопрос через начальство, мать его так, и так, и эдак сволочного лейтенанта ГБ. Конец связи.
Примерно через полтора часа, даже быстрее, чем рассчитывали, техники, наконец-то, управились. На дороге показалась быстро катящая по асфальту очередная мотострелковая колонна, судя по длине — батальонная, не меньше. И чужая. Не из своей бригады или даже корпуса. Колонна шла мимо, не останавливаясь, спешила; из некоторых машин что-то приветливо-веселое кричали тесно набившиеся в открытые кузова полуторок и трехтонок незнакомые солдаты.
Техник-лейтенант Петрищев категорически отклонил предложение Иванова догонять свою бригаду вместе и присоединился со своей ремлетучкой к арьергарду движущихся в том же направлении мотострелков, оправдываясь тем, что за колесной техникой тяжелая гусеничная машина не угонится. Хотя, дело было скорее в его опасениях насчет новой встречи с особистами, а тридцатьчетверка, при желании, вполне могла идти вровень с колонной грузовиков, особенно, транспортирующих за собой, в том числе, и колесную артиллерию. Ну да ладно. Дело хозяйское. Петрищева тоже понять можно. Танк на гусеницы быстро поставил — и на том спасибо.
Тридцатьчетверка выползла на асфальтовое покрытие шоссе и Гурин, не особо торопясь, повел машину следом, потихоньку отставая.
