Со стороны одной объезжаемой группы венгров неожиданно затарахтел в сторону танка ручной пулемет — два автоматчика словили пули: один откинулся на товарищей раненный, другой свалился вниз, чуть ли не под гусеницы, похоже, убитый. Врагу тотчас ответили несколько автоматов, а расставивший циркулем сошки на башне РПД прожевал почти половину металлической ленты из прикрепленного снизу барабанного короба — венгры, подстреленные и живые, дружно рухнули на землю. После ударов прикладами в тонкую броню крыши и объяснений с выглянувшим Ивановым, боевая машина остановилась, и один из красноармейцев спрыгнул, проверить упавшего солдата. Отрицательно покачав головой, он быстро вернулся обратно, ухватившись за протянутые руки товарищей. Пока танк стоял, недовольно ворча на холостом ходу, небольшую, пытавшуюся поглубже вжаться в землю группу венгров, откуда прилетела пулеметная очередь, десантники еще раз прошерстили изо всех своих стволов — всякое движение там полностью прекратилось. Раненного в бок автоматчика перевязали и пересадили на правый, более сейчас безопасный, борт.
Танк, густо обсаженный десантом, все увеличивая скорость, поспешил, выбрасывая из-под траков рыхлые комья, дальше. Венгров старались не трогать, если они не открывали огонь первыми. Руки обгоняемые гонведы по своей инициативе больше не поднимали, но и раздражать ружейным огнем проносящихся мимо на неприступной броне русских как-то тоже остерегались. Но лучше всего было, то, что венгры, которые видели грозную машину иванов уже впереди себя, переставали бежать вперед и останавливались почти в чернышевских раздумьях, «Что делать?».
К хутору танк Иванова успел по широкой дуге раньше отступавших по проселку и полю врагов. Полтысячи лошадей в моторном отделении — это вам не пешим ходом драпать. Даже если тащить на себе больше тридцати тонн веса, не считая экипажа и вооруженных пассажиров. Коля остановил танк, аккуратно перегородив проселок поперек; Гена развернул башню навстречу противнику; Иванов сообщил по рации Карпенко, что он уже в тылу у гонведов, прямо на дороге, в ста метрах от ближайшего двора, и будет лучше, если его минометчики уменьшат дистанцию обстрела; десантники спрыгнули, укрывшись за броневым корпусом и выставив оружие сверху или с боков, и по команде все дружно открыли огонь. В этот раз громко заговорило и башенное орудие.
Оказавшиеся между трех огней венгры (отправленный в обход с левого фланга взвод успел углубиться в поле метров на сто и тоже вступил в огневой контакт с противником, отгоняя его очередями, как стадо бичами, обратно к проселку) сбивались все теснее. Большинство предпочитало упасть на землю и вжаться, как можно глубже, совершенно не думая огрызаться из своего легкого стрелкового оружия.
Карпенко двинул свои два взвода короткими перебежками вперед. Бойцы вскакивали и бежали, не прицельно паля перед собой из автоматов. Если по ним открывал огонь какой-нибудь оживший ручной пулемет — все тотчас падали, и в дело вступал ближайший горюнов или модернизированный ручной дегтярев, щедро засыпая проснувшуюся огневую точку горячим свинцом. Точка умолкала, чаще всего, навсегда, и красноармейцы поднимались в атаку снова. В ответ на ружейные выстрелы противника били пулеметы Дегтярева под промежуточный патрон или автоматы.
До взвода венгров под командой размахивающего небольшим пистолетом офицера храбро поднялись навстречу автоматчикам в штыковую атаку. Зря они это сделали. Было между противниками метров тридцать. Не больше. Автоматчики, количеством в отделение, вступать в рукопашную с в три раза более многочисленным врагом, да еще и вооруженным более длинными, чем их автоматы, винтовками с примкнутыми клинковыми штыками не захотели. Они дружно, по команде, приняли стойку для стрельбы с колена; пулеметчик рухнул со своим раскоряченным на сошках РПД прямо на землю — и буквально смели шквальным огнем всех — добежать, чтобы пустить в ход штык или отступить, не успел никто.
Постепенно то в одном, то в другом месте появлялись трепещущие в размахивающих ими руках белые импровизированные флажки, или просто поднимались с земли безоружные солдаты с просительно вздетыми руками и жалобно смотревшими глазами. Стрельба постепенно затухала, красноармейцы прекращали огонь. С шоссе на проселок свернула полуторка с прикрученным к борту белым флагом на длинном древке из срубленной ветки. В кузове, придерживая на крыше кабины ручной пулемет, стоял, широко расставив для устойчивости ноги, невысокий кряжистый ефрейтор. Еще три солдата, пригнувшись и положив на кабину и борта стволы автоматов Симонова, настороженно всматривались из-под касок, держа пальцы возле спусковых крючков. В кабине с поднятым горизонтально лобовым стеклом рядом с шофером сидел с автоматом Судаева на коленях младший лейтенант Осташкевич, лихорадочно вспоминающий подзабытые немецкие слова.
