— Да нет, капитан, — не стал кривить душой особист. — В сознании я был. В полном. Но без единого патрона остался. Ты мне можешь не верить, я не настаиваю. Но когда я решил застрелиться последним оставленным для себя патроном — мой ТТ выдал осечку. Или я в количестве выстрелов просчитался. До сих пор не знаю. Да это теперь и не важно. В рапорте я этот факт не утаю, ты не думай, — извещу свое непосредственное руководство. Пусть они решают, как со мной поступить. И еще я тебе хотел сказать, капитан… В общем, спасибо тебе. Мне старший сержант в двух словах рассказал, как ты, не дожидаясь их подхода, в одиночку, одной машиной, набросился на венгерский батальон. После моего к тебе, скажем так, довольно
— Я бы сказал, излишне предвзятого, — поправил Иванов.
— Хорошо, — послушно не стал спорить Буров. — Можно и так сказать: «предвзятого». Так вот. Ты был бы в полном праве вести себя по-другому. И никто бы тебя за это не осудил. Даже я сам. А ты повел себя, отбросив все былые обиды, как настоящий мужик. Я это оценил. Извини за прошлое.
— Да ладно, Буров, как тебя по армейской мерке? Тоже капитан? Верно? Я принимаю твои извинения. Свои люди. Сочтемся. Только ты впредь и к остальным по совести подходи. Не высматривай в каждом поступке только плохую сторону. На войне всяко бывает: то союзник врагом оказывается, то отступить полезнее, чем на назначенном рубеже без толку погибнуть. Ты мне лучше скажи, из всей группы, что с тобой тогда ехала, вот только эти несколько раненых и выжили?
— Не знаю, — пожал плечами особист. — Может, еще кто-то в плен попал, но ранен не был, и его венгры куда-то в другое место отогнали.
— Ладно, как там твоя рана на спине? Ты своим ходом идти сможешь?
— Смогу.
— Тогда бери себе под команду наших бывших пленных, вооружи их, в том числе и женщин, чем-нибудь из трофейного оружия и давай к мотострелкам возвращаться. С ними как-то поспокойнее будет. Да и дальше двигаться пора. Как ты там на шоссе вещал? «Героическое наступление»?
— Да ладно тебе. Не нужно меня больше в дерьмо носом макать. Я и сам уже достаточно в нем перемазался. А насчет остального — согласен. Только предлагаю тебе перед этим еще один небольшой вопрос решить. Мне рассказали, что среди венгерских солдат есть одна недостойная жить личность.
— Седоусый. Четвертый с правого фланга, — перебил, показывая свою осведомленность Иванов.
— Я вижу, ты в курсе, — кивнул Буров. — Я за то, чтобы его расстрелять прямо здесь. Но командир сейчас ты. Тебе решать.
— А ты на меня дело за самоуправство потом не заведешь? Шучу, шучу. Только давай без всяких там приговоров и прочего крючкотворства. Вызовем желающих из бывших пленных, и пускай они его сами и кончат. В назидательных, так сказать, целях.
Отомстить убийце вызвались два немолодых санитара, товарищи невезучего Елизарыча, и Настя. Куда ж без нее. Остальные освобожденные пленные просто смотрели. Седоусый венгр, все прекрасно понимая и не пытаясь разжалобить русских варваров, послушно стал у дерева, куда его подвели автоматчики, и свалился рыхлым кулем, получив две пули в грудь, а третью (от Насти) в глаз.
Когда боевая группа Иванова с валко тянущимися за ней подводами, до отказа нагруженными ранеными, и с идущими быстрым шагом безоружными венграми и вооруженными красноармейцами достигла поля недавнего боя, работа по сбору пленных уже подходила к концу. После всех сегодняшних обстрелов и расстрелов от выступившего сегодня утром маршевого пехотного батальона гонведов в строю осталось меньше двух рот. Сложивших оружие выстроили в три шеренги, на левом фланге офицеры, дальше — унтеры и нижние чины. Сдавшиеся венгры, поверив, что все самое страшное для них на сегодня миновало, начали расслабляться. Стояли вольно, разговаривали, кое-кто дымил сигаретами или оставленными им трубками.
И тут сквозь относительно негромкий гул разговоров и прочие звуки, характерные для большого количества собравшихся в одном месте людей и лошадей хлестко ударил ружейный выстрел. Один из стоящих впереди офицеров, юнец с напухшей под ухоженными темными усиками верхней губой, согнулся, обхватив низ живота, и с жалобным возмущением на такую несправедливость от русских свалился на землю. Доблестные офицеры Венгерского королевства испуганными щенками, неуважительно расталкивая друг дружку, не взирая при этом на звания, попытались укрыться за спинами собственных солдат. Хлестнул второй выстрел — рухнул еще один подзадержавшийся офицер. И стрельба прекратилась — у Насти Журавской подбежавшие красноармейцы отобрали трофейный манлихер, затвор которого она так и не успела передернуть в очередной раз.
К месту происшествия устремились и Иванов с Карпенко, и свободные от других обязанностей бойцы и командиры. Заколебавшийся было строй венгров окриками и угрожающе наставленными автоматами снова подровняли.
