Поначалу бой был совершенно неравным: Никитин выбирал цель, а наводчик с одного, двух или, реже, трех выстрелов ее поражал — совсем, как на полигоне при стрельбе по движущимся мишеням. Очень скоро немцы поняли, что противостоит им лишь один единственный танк. Пусть даже и хорошо прикрытый местностью, но всего один. Их танки и бронетранспортеры съехали с проселочной дороги в поле, рассыпались в стороны, увеличили скорость и, слегка виляя из стороны в сторону, устремились в наступление, продолжая без всяких видимых результатов постреливать в сторону одинокого врага. Где-то за чадящими черными клубами на дороге подбитыми машинами выгрузилась батарея тяжелых минометов и начала пристрелку. Это уже было опаснее — Никитин приказал полностью закрыть створки всех жалюзи над моторным отделением. Сам он перестал выглядывать с биноклем над крышкой люка, а, плотно прикрыв ее, довольствовался панорамным перископом.
Постепенно немцы пристрелялись — мины начали рваться в опасной близости: по толстому корпусу глухо забарабанили с разных сторон безвредные для него осколки. Но прямое попадание 81-мм мины в 20-мм верхнюю броню своим взрывом вполне могло вызвать собственные вторичные осколки от ее внутренней поверхности, а уже они были способны и ранить экипаж, и повредить оборудование, в том числе и в моторном отделении. Отходи потом пешим драпом с риском нарваться на недобитого в округе противника. И Никитин приказал мехводу переехать на следующую, присмотренную им заранее, боевую позицию.
Вторая позиция располагалась еще выше по холму, и выбрал ее Никитин, как раз на случай минометного обстрела, вспомнив услышанное от погибшего Литягина, что, мол, чересчур чувствительные взрыватели немецких мин срабатывают даже от тонких веток. Ветки, не ветки, проверять на собственном танке и, возможно, шкуре ему не хотелось, но тесовые доски, как он здраво рассудил, вызвать их подрыв, не допуская вплотную к броне, должны обязательно. Пока переезжали, заряжающий, откинув свой люк, повыбрасывал наружу горячие стреляные гильзы, все еще едко воняющие сгоревшим порохом.
Вторая выбранная позиция была в добротной бревенчатой, крытой посеревшем от времени тесом, конюшне, обращенной тыльной стороной как раз к нужному склону. Автоматчики заранее убедительно «попросили» затаившихся в доме хозяев вывести из нее свою тягловую копытную силу и освободить вполне возможно истребуемое хозяйственное помещение для боевых нужд доблестных представителей Красной Армии. И теперь приземистая бронированная машина обошла опустевшую конюшню вокруг, медленно, слушаясь команд спрыгнувшего на землю командира, заползла в широкие ворота, вывернув при этом правую стойку и, придвинувшись к тыльной стене, длинной пушкой аккуратно выдавила наружу бревенчатый простенок между двумя небольшими застекленными окнами. Получилась довольно широкая амбразура — наступающие внизу немцы просматривались через нее четко, как на ладони.
После третьего подбитого с новой позиции танка, немцы перенесли свой ответный огонь на конюшню. Несколько метких снарядов, выпущенных с коротких остановок, постепенно разнесли ослабленную бревенчатую тыльную стену конюшни, но крыша все еще держалась. Постепенно пристрелялись и невидимые отсюда минометчики. Высокие всплески разрывов приблизились к деревянному строению и очень скоро несколько мин все-таки угодили в доски крыши, потихоньку разнося ее на части. Под крышей хранилось запасенное на зиму сено, которое в первое время не давало минам и их осколкам даже клюнуть советскую броню сверху.
Внизу, под горкой, исходили огнем и дымом уже одиннадцать подбитых панцеров, но наверху, то ли от трассера немецкого бронебойного снаряда, то ли их угостили бронебойно-зажигательным, то ли просто разрывы мин поспособствовали, буйно запылало хорошо подсохшее за лето сено. Горящие, все увеличивающиеся в размерах хлопья и обломки воспламенившихся досок сыпались на танк, и Никитин приказал поменять позицию еще раз, опять вернувшись на огород, но теперь правее.
В этот раз они помчались, напрямик, проламываясь через плетни и плодовые деревья, безжалостно давя еще не убранные грядки, но все-таки стараясь не сносить сами дома и хозяйственные постройки. Где-то неподалеку застучали короткие очереди симоновских автоматов, хлопнули ручные гранаты, зашелся на половину ленты РПД, влились в боевую какофонию голоса более скороговорных МГ-34 и медлительных фашистских автоматов, а поверх всего наложились более громкие короткие очереди малокалиберной автоматической пушки и новые, более громкие взрывы. Все указывало на то, что вступили в бой прикрывающие свой танк десантники Семовских.
Сержант Семовских, поначалу укрывшийся со своим отделением среди садов и построек хутора позади танка, послал одного красноармейца на чердак дома — наблюдать через слуховое окошко, выходящее в сторону немцев, за обстановкой. Через некоторое время после начала боя, когда танк Никитина стал уже перебираться в конюшню, сверху сбежал наблюдатель.
