В момент взрыва второй гранатометчик, первый раз сегодня участвующий в настоящих, а не учебных боях, находился метрах в двух от упавшего на землю товарища. От волнения он позабыл все вбитые в него и многажды опробованные на полигоне правила безопасного пользования такими гранатами и не только не стал ложиться, но и зачем-то выдернул чеку из своего фугаса и взмахнул рукой. Моментально метнувшаяся к нему навстречу, пусть даже слегка ослабленная расстоянием, ударная волна от первого взрыва оглушила его, больно стукнула по глазам и напрочь перехватила дыхание. Поневоле потянув руки к лицу, боец выронил взведенную гранату себе под ноги, где она, как ей и положено от удара, немедленно и мощно сработала. Благодаря неудачливому, буквально разорванному на куски метателю гранаты, получил тяжелейшую контузию и многочисленные ранения его успешно поразивший броневик напарник.
Шоферу корытообразного «кюбельвагена» и трем его пассажирам за глаза хватило одной залетевшей к ним в полностью открытую кабину «феньки»; автоматные очереди, ударившие следом, прошивали уже мертвые либо бессознательные тяжело раненные и оглушенные тела. В конце концов, покрошили и уцелевших при первых взрывах и выстрелах мотоциклистов. Правда, ответным огнем были ранены два красноармейца, один из них — серьезно. Ошалевший контуженый радист, выскочивший из подбитого бронеавтомобиля, довольно быстро сориентировался в ситуации и, немного отойдя от своей занявшейся жарким пламенем машины, поднял руки, даже не пытаясь убежать или схватиться за большую черную кобуру с люггером, оттягивавшую ремень с левой стороны живота.
Выстрелы затихли. Сержант Семовских приказал в поднявшего руки немца не стрелять, а взять пленным — языком будет. Своих раненых кое-как перевязали: одному пробитое навылет предплечье — другому, потерявшему сознание, — грудь и третьему, невезучему гранатометчику, — многочисленные хоть и мелкие осколочные ранения ног и спины. Потом несколько бойцов прочесали разбросанные в беспорядке на дороге немецкие тела — нашли выживших и, так как красноармейские души в первый день войны еще не ожесточились, — отнесли в сторону и даже потратили для перевязки индивидуальные пакеты, правда, отобранные у них же.
Танк Никитина снова вел огонь через малинник по упрямо наступающим немцам. Расстояние до противника уменьшилось — каждая следующая цель поражалась уже буквально с одного-двух выстрелов. Но, к сожалению, подходили к концу бронебойные снаряды, а наползающие панцеры все никак не кончались. Они, разъехавшись в стороны, настойчиво перли на хутор вверх по пологому склону холма. Покинувшая свои тонкобронные «ханомаги» пехота, рассудив, что из пушки, тем более единственной, русские по ним стрелять не будут и без брони, таким образом, безопасней, натужно бежала следом.
После того, как два фашистских снаряда влупили в нижнюю лобовую плиту, все ближе подбираясь к гусеницам и ленивцам, Никитин приказал отступить в очередной раз и поспешить к выезду с хутора, откуда он в первый раз заметил немцев, и где только недавно затихла автоматно-пулеметная стрельба и хлопки гранат. Танк объехал по обочине жарко разгоревшийся на дороге броневик, осиротевшие без водителей, грустно понурившие рули «цундапы» и врезавшийся в них «кюбельваген». Подошедший на знакомый шум дизеля Семовских кратко доложил о бое и пересказал информацию, кое-как, преодолевая языковой барьер, полученную от пленных.
Выслушав его, Никитин вылез из башни, в сопровождении одного автоматчика пробежал до противоположного края неглубокой посадки справа от большака и прильнул к окулярам бинокля. На широко раскинувшемся поле кострами горели, а кое-где и клубами чадили подбитые его экипажем панцеры. Оставшиеся серые коробки теперь ползли на хутор, в основном подставившись к нему правым боком; навстречу по поперечной, идущей через поле грунтовке, приближались только две прямоугольные машины с короткими пушками, «четверки», и нестройной толпой бежала за ними с оружием наперевес пехота, не больше роты. Далеко в поле, раздвинувшись подальше друг от друга, замерли, опасаясь грозной русской пушки, угловатые полугусеничные бронетранспортеры. У Никитина оставалось лишь три бронебойно-трассирующих выстрела и семнадцать осколочно-фугасных. На всех не хватит, но повоевать еще придется.
Быстро сориентировавшись, он вернулся к экипажу и приказал своей изрядно поредевшей пехотной поддержке подняться к хутору и, на всякий случай, готовиться там к обороне; при этом по возможности забрать рабочие трофейные пулеметы с колясок и, особенно, гранаты, из которых, выкрутив деревянные ручки, необходимо наделать противотанковых связок. А сам Никитин занял свое командирское место в башне и велел Петьке аккуратно проломиться через посадку (но не до конца, чтобы наружу только пушка выглядывала), а Щирому уничтожить два подползающих по грунтовке панцера. На каждый, строго предупредил наводчика, только один снаряд!
