Вначале я никак не мог понять, зачем так старательно фотографируют каждого мнимого беглеца? Почему о каждом убитом за линией постов посылают донесения в Берлин? А потом подоплеку такой выборочной аккуратности объяснил мне Станислав Ногай, работавший писарем в лагерной канцелярии. Комендатура Гузена пыталась доказать высшим чинам СС, что не даром ест свой хлеб, что в лагерях содержатся отъявленные головорезы, а побеги — повседневное явление в практике лагерной охраны. А коль так, то ни в коем случае нельзя снять хотя бы часть охраны и отправить ее на фронт.
Само собой разумеется, что трупы узников, сотнями погибавших в каменоломнях и на строительстве Железнодорожной ветки Санкт-Георгиен — Гузен, никто не фотографировал и не описывал. Эсэсовцам это было ни к чему…
После очередного урока дрессировки Зайдлер, держа собаку на поводке, возвращался к главным воротам лагеря. Здесь, в здании журхауза, на втором этаже размещался его кабинет. Отсюда исходили приказы, решавшие судьбы тысяч людей с пробритыми от лба до затылка головами. Приказ — и сто человек загружают в автобус-душегубку. Еще приказ — и семьсот инвалидов подвергают зимней купели. Еще приказ — и полторы тысячи русских ровно месяц гоняют бегом по аппельплацу…
Собаку Зайдлер оставлял у главных ворот. Тут она часами лежала, греясь на солнышке. Иногда она вставала и обнюхивала брюки у проходивших мимо эсэсовцев. Иногда лениво рычала на появлявшихся в ее поле зрения заключенных. Но она никогда не бросалась на людей без команды: она была по-немецки дисциплинированна и пунктуальна.
Свою собаку лагерфюрер называл Анмут. По-немецки это значит «прелесть». Но «прелесть» так и не получила высшего эсэсовского образования. Где-то в конце октября или начале ноября 1944 года мы ее съели…
Представьте себе громоздкую пятитонную повозку с высокими бортами и на резиновом ходу. Впереди повозки торчит дышло, в которое впрягаются два узника. А в раму этого сооружения вдоль бортов заделаны железные крюки — по четыре с каждой стороны. На крюки цепляются короткие металлические цепи, заканчивающиеся петлями из брезентового ремня. В эти петли, надевая их на плечи, как бурлаки в бечеву, впрягаются восемь заключенных. И еще трое узников толкают повозку в задний борт.
Так выглядит кухонная повозка № 1 и ее выполняющая не только обязанности грузчиков, но и заменяющая собой живое тягло — быков или Точнее будет сказать — лошадей, поскольку повозку без груза узники всегда тянут только бегом. Таков приказ лагеркоменданта.
Кроме тринадцати единиц живого тягла в команде есть еще один человек — четырнадцатый. Это капо — надсмотрщик из числа заключенных. Он наблюдает за работой и лишь изредка, скажем на крутом подъеме, подталкивает повозку в задний борт мощным борцовским плечом.
Капо Роберт — единственный немец в нашей команде. Родом он из Гамбурга, в молодости был цирковым борцом, потом стал мясником, а в конце концов — владельцем небольшой мясной лавчонки. лагерь он угодил за то, что снабжал своих соседей свининой в обход закона, без карточек. На груди у него черный «винкель» саботажника.
Роберт — человек уже не первой молодости, да и вес у него приличный: свыше 120 килограммов. Ему трудно передвигаться бегом, его одолевает одышка. Но ничего не поделаешь: Роберт в нашей команде отбывает наказание. Прежде он занимал важный пост капо лагерной кухни. Но однажды он позволил себе пнуть овчарку, которую привел с собой на кухню захмелевший командофюрер. После этого собаку со сломанными ребрами отправили в ветлечебницу, а Роберта — в нашу команду. И старик считает, что он легко отделался. Пьяный эсэсовец запросто мог пустить в ход пистолет.
Нашу команду смело можно назвать интернационалом в миниатюре, в нее входят представители восьми национальностей, населяющих Европу: два русских, чех, француз, испанец, серб, черногорец, немец и шесть поляков. Народ подобрался один к одному — крепкий и выносливый, изобретательный и отчаянный.
Многое из того, что «организовывалось» за пределами жилого лагеря — на складах и в казарменном городке, на рабочих местах и в результате «торговли» с цивильными мастерами, — доставлялось в бараки не без нашей помощи. Как-то мы чуть ли не месяц перевозили на шестой блок разобранный на части рояль для театра, который задумала создать лагерная элита. А уж о «мелочи» — всяких там банках с краской и лаком, эсэсовских одеялах и простынях, одежде, обуви и музыкальных инструментах — и говорить не приходится.
По двенадцать часов в сутки таскали мы нашу колесницу по всему лагерю: то развозили 60-литровые котлы с баландой по рабочим командам, то везли опустевшие котлы на кухню, то доставляли на склад хлеб, прибывавший на железнодорожную станцию в товарных вагонах. Одним словом, мы могли появиться в любой точке рабочей зоны, не вызывая подозрений у СС.
