Мы ставим свою повозку на площадке у хлебного склада, возвращаемся в арку журхауза и останавливаемся у окошка, за которым сидит дежурный эсэсовец. Нас сегодня не обыскивают: после обеда мы не возили съестного, а следовательно, «организовать» было нечего. Поэтому дежурный машет рукой и командует:
— Ап!
Мы проходим ворота и бегом устремляемся к тому месту на плацу, где через несколько минут соберется все население нашего двадцатого блока. Там уже ждут возвращения своих соседей по бараку несколько плотников, водопроводчиков и электриков, работавших сегодня в жилом лагере. Мы пристраиваемся к ним.
Тем временем за стеной нарастает грохот, напоминающий шум морского прибоя. Это идут с работы в каменоломне, где почти каждый обут в деревянные башмаки. Шарканье подошв по мостовой сливается в монотонный гул.
И вот уже первые ряды команды «Кастенгоффен» показываются в темном проеме арки журхауза. Уставшие, изможденные люди еле волокут по земле отяжелевшие за день работы ноги. Почти в каждой пятерке кого- то ведут, а точнее — несут под руки товарищи. Один держит на весу сломанную ногу, у другого бессильно, как плеть, повисла рука, третий прикрывает ладонью багровую ссадину на голове. А рядом с командой шагает капо. Он прямо-таки излучает здоровье и энергию и бодро покрикивает:
— Линке! Цвай! Драй! Фир!
В центре аппельплаца высится огромный столб, к которому на высоте человеческого роста прикреплен колокол. С помощью этого колокола подаются сигналы подъема, отбоя, общего сбора на поверку. Когда команда равняется со столбом, капо зычно командует:
— Аустреттен! Разойдись!
И тут же колонна рассыпается на маленькие группки, каждый спешит занять место в строю своего барака.
А своеобразный парад продолжается. Прошли сквозь арку главных ворот команды «Обербруха», камнедробилки, осушителей поймы реки Гузен, строителей железнодорожной ветки… Теперь идут каменотесы. У этих работа несколько полегче: они работают под крышей. В продуваемых всеми ветрами цехах каменотесы выдалбливают из камня надгробные плиты. Потребность в таких плитах все время растет: бомбардировки союзников наносят серьезный урон населению городов…
Каменотесов сменяют команды помельче. Мимо кучки шарфюреров, столпившихся в арке ворот, проходят огородники и кролиководы, конюхи и овчары, столяры и электрики, обслуга собачьего питомника и грузчики со склада лесоматериалов…
На плац уже вступают совсем маленькие команды численностью от трех до десяти человек. Это лагерная элита: инженеры и чертежники из баубюро, писари и уборщики из «Политишабтейлунг», а также заключенные, обслуживающие комендатуру и охрану: повара из солдатской столовой, портные, сапожники, парикмахеры, зубные техники и часовые мастера. Замыкает шествие команда из восьми молодых, пышущих здоровьем испанцев, одетых в новенькую и отутюженную полосатую форму. Это официанты из «фюрерхайма».
Парад окончен. Привратник с помощью Петьки скорохода закрывает ворота. Остается открытой только узкая калитка, проделанная в них. «Святой Петр» и скороход бегут в строй первого барака и становятся на свои места.
Все! Начинается вечерний аппель.
Теперь, если взглянуть на Гузен с высоты птичьего полета, то на его улочках не увидишь ни души. И на плацу в молчании застыло несколько десятков четких прямоугольников, состоящих из сотен людей. Каждый прямоугольник — это строй того или иного барака.
В это время лагерь находится под двойной охраной Еще не ушли со своих вышек пулеметчики и автоматчики наружного оцепления, но уже заняли свои места посты малого оцепления, окаймляющего жилой лагерь. Если счет заключенных на поверке сойдется, то внешнее оцепление уйдет на отдых в казармы, а малая цепь постов до утра останется на вышках и дорожках, расположенных между проволокой и стеной.
Из калитки главных ворот выскальзывает блокфюреров. Каждый из них направляется к закреп ленному за ним блоку, быстро пересчитывает заключенных, возвращается к главным воротам и рапортфюреру о наличии людей. Тот заносит поверки в сводную таблицу и подбивает общий итог.
Дальше — короткое свиданье с лагерфюрером. Рапортфюрер скомандует: «Митцен ап!» — и перед нами предстанет на несколько мгновений сам Фриц Зайдлер…
Но сегодня обычная процедура приобретает другой поворот. Толстый и пухлогрудый рапортфюрер Киллерманн, получивший у поляков прозвище «ведьма», дважды подбивает «бабки», а затем проявляет несвойственную ему прыть. Он трусцой устремляется к калитке и скрывается за нею. Несколько секунд спустя над лагерем повисает пронзительный вой сирены…
Новички, прибывшие в лагерь недавно, дружно задирают подбородки в небо. Они ищут глазами самолеты. Но налета не будет. Сигнал сирены возвещает совсем не о воздушной тревоге.
Пожилой поляк, стоящий рядом со мной, поворачивает ко мне сморщенное, как печеное яблоко, лицо:
— Ох, дьявол! Снова утечка!..
— Да, побег, — отвечаю я.
