Запретный груз, который мы доставляли в лагерь обычно прятался нами в пустых котлах из-под баланды. Мы перевозили, как правило, за один рейс свыше сорока пустых котлов, устанавливая их в два «этажа» — один на другой. Поэтому эсэсовцам, дежурившим в главных воротах, было лень заглядывать в каждый котел. Да и времени это отняло бы много. Однако выборочный контроль проводился каждый раз, когда наша команда въезжала в жилой лагерь.
Выглядело это так. Мы останавливали повозку под сводами журхауза, а сами выстраивались позади нее Капо сдергивал с головы бескозырку и рапортовал шарфюреру, сидевшему за окном дежурки:
— Командо «Кюхенваген айнц»! Четырнадцать арестантов!
Эсэсовец неторопливо выходил из дежурки и тыкапальцем в повозку:
— Этот! Этот! И этот!
Мы мигом стаскивали с колесницы указанные котлы, отворачивали барашки и откидывали крышки Шарфюрер заглядывал в термоса, давал нам некоторое время для того, чтобы мы могли вернуть их на место, и командовал:
— Ап!
Это было похоже на лотерею. Но нам везло в девяноста девяти случаях из ста. А если не везло, то всю команду, включая капо, пороли. Отпускали каждому по двадцать пять ударов хлыстом при всем лагере, собравшемся на вечернюю поверку. Тех, кто не умел считать удары и вопил от боли, отчисляли из команды в штрафную роту. Но таких среди нас не было. Да и пороли нас не часто: мы «засыпались» всего два или три раза… К тому же попадались мы на пустяках: один раз у нас обнаружили литровую банку лака, а другой кастрюлю с кормом для служебных собак…
Самым отчаянным среди нас был Адам. Этот круглолицый широкоплечий парень небольшого роста прочно занимал лидирующее положение в разноязыком конгломерате смелых, изобретательных, а подчас склонных к авантюризму людей, каким была команда «Кюхенваген-I».
Перед тем как попасть в лагерь, Адам провел два года в каторжной тюрьме, потолкался среди немцев- уголовников, научился их жаргону, перенял различные хитрости и уловки, помогающие выжить. Поэтому и в Гузене он чувствовал себя как рыба в воде: смело шел риск непревзойденным мастером по части «организации». Определенную роль в его удачливости играла и слава, которая окружала его после пребывания в канализационном колодце. Немцы-уголовники привыкшие уважать только силу, с восхищением смотрели на крепыша, пережившего и страшную пытку, (I шесть месяцев штрафной роты.
…Собака лагерфюрера мирно лежала у южной стены журхауза и грелась на солнце. Она даже не подняла головы, когда наша повозка поравнялась с ней. Она уже привыкла к тому, что колесницы с запряженными в них людьми целыми днями то въезжают в главные ворота, то выезжают из них.
Адам уже издалека заприметил овчарку. Он быстро огляделся по сторонам и незаметно бросил Анмут курочек сахара. Собака, воспитанная в строгих правилах, обнюхала сахар, но в пасть его не взяла. Однако, когда мы в очередной раз возвращались в жилой лагерь с пустыми котлами из-под баланды, сахара рядом с собакой не оказалось.
— Клюнула! — сказал Адам.
После этого он почти месяц каждый раз, когда мы тянули повозку мимо овчарки, бросал ей либо кусочек сахара, либо ломтик колбасы. Сахар и колбасу он выменивал на хлеб, украденный во время транспортировки.
По вечерам Адам засовывал за пазуху полбуханки хлеба и шел на рынок, размещавшийся между первым и вторым рядами бараков, у входа в умывальник девятого и десятого блоков. Здесь, на тускло освещенном пятачке, до самого отбоя толпились сотни узников. Какой-то старый еврей предлагал покупателям единственное оставшееся у него богатство — золотой зуб, вырванный из собственного рта. Изможденный русский размахивал бумажным мешком из-под цемента. Кстати, такие мешки ценились довольно высоко. Из мешка можно было сделать записную книжку, а в зимнее время — прорезать в нем дыры и приспособить для надевания поверх белья.
Еще один русский держал в руках несколько сырых картофелин, а поляк, получивший посылку из дому, нарядный шарфик. Два испанца торговали сахаром, похищенным на эсэсовской кухне.
Однако большинство составляли те, кто пришел сюда обменять свою порцию колбасы на миску баланды, кусок хлеба или сигарету.
Короче говоря, на лагерном рынке можно было купить все, начиная с золота и спирта и кончая сырой картошкой или потрепанными полосатыми штанами.
— Пойду-ка куплю что-нибудь для своей собачки, говорил обычно перед уходом на рынок Адам.
Кое-кто из поляков постарше не выдерживал:
— Кончай ты эти шутки, парень! Отдал бы лучше свой хлеб кому-нибудь из «мусульман»…
Но Адама было трудно пронять нотациями. Он m лез за словом в карман:
— Во-первых, всех ваших «мусульман» я одной порцией не спасу. А во-вторых, я хочу подружиться Зайдлером. И что мне делать, если путь к сердцу лагерфюрера лежит через брюхо его собаки?
