Киллерманн и Хмелевский повернулись и исчезли в темной пасти главных ворот. Проводив их взглядом, заместитель лагерфюрера сделал шаг назад, картинно отставил ногу и взялся правой рукой за пряжку ремня. При этом он едва удержался на ногах, но услужливый Мартин, ловко ухватив его за руку, помог сохранить равновесие.
— Дамы и господа! — Бек явно подражал кому- то. — Друзья! Великая Германия находится на пороге 1945 года. Этот год будет годом дальнейшего взлета нашей мощи, торжества наших идей. Вооруженные гением фюрера и новым оружием небывалой разрушительной силы, мы триумфальным маршем пройдем по всему земному шару…
На этом красноречие гауптштурмфюрера иссякло. Он снова тупо уставился на носки сапог, и снова наступила продолжительная пауза. Мартин слегка кашлянул и мягко сказал:
— Мы вас слушаем, господин гауптштурмфюрер…
— Да-да… Так на чем я остановился? На том, что все погибло… Война окончательно проиграна. Русские стоят на пороге нашего дома. Не сегодня завтра советские танки придут сюда. Теперь уже нам не помогут ни бог, ни черти, ни фюрер…
Кто-то из уголовников позволил себе улыбнуться, где-то во второй шеренге раздался приглушенный смешок. Это не ускользнуло от внимания Бека. Он погрозил пальцем и неожиданно грустным голосом сказал:
— А смеяться тут нечего. Поглядите вокруг. Здесь каждый камень в лагерной стене, каждый гвоздь, вбитый в пол барака, вопит о тысячах смертей, о невинно пролитой крови. И отвечать за это придется нам…
Вот оно что! Оказывается, в пьяном виде господин Бек не лишен присущей многим садистам сентиментальности.
А Бек продолжал свою речь, с трудом подбирая слова — язык уже плохо слушался его:
— Как я сказал? Нам? Ну конечно же отвечать придется нам с вами… Нас уничтожат как бешеных собак. Мы даже не заслуживаем пули. Смерть от пули — солдатская смерть. А нас ждет виселица…
Запоздалое покаяние Бека явно забавляло капо и старост. Они подталкивали друг друга локтями, улыбались, перешептывались. Кто-кто, а эти отпетые проходимцы были хорошо наслышаны о прошлом Яна Бека. Бывший владелец небольшой скульптурной мастерской в предместье Нюрнберга быстро продвинулся по служебной лестнице. Начав свою службу в отрядах СС рядовым штурмовиком, он уже через три года был выдвинут на офицерскую должность. Помогли ему в этом неплохо подвешенный язык, полное отсутствие каких- либо принципов и необыкновенная жестокость. Все знали, что Ян Бек не любит марать руки и поручает грязные дела подчиненным. Но все помнили о том переполохе, какой учинил пьяный Бек однажды в лагерной кухне. Тогда две овчарки, сопровождавшие лагерфюрера, насмерть загрызли трех поваров.
«Что же нам теперь делать? — рассуждал сам с собой гауптштурмфюрер. — Что? Ничего! Жить, пока живется. Пить и жрать до тех пор, пока позовут на виселицу!»
Он повернул голову к воротам и махнул рукой. Там, видимо, ждали сигнала. Ворота распахнулись, и два эсэсовца выкатили на плац пузатую бочку.
— Это пиво, — пояснил Бек. — Я решил угостить вас. Вы все же неплохие ребята. Свое дело знаете. И конец у нас с вами один… А теперь давайте выпьем и расцелуемся…
— Вольно! — скомандовал лагерный староста.
Строй уголовников распался. Одни поспешили к воротам, чтобы завладеть бочкой, другие окружили Бека, третьи вполголоса обсуждали случившееся.
А Бек переходил от одного уголовника к другому и целовался. Эту церемонию всеобщего лобызания прервал лагерфюрер Зайдлер, которого, видимо, проинформировали Киллерманн и Хмелевский. Он тоже был изрядно навеселе и поэтому разговаривал с Беком неофициально, на «ты».
— Бек! Ты пьян! — крикнул он. — Иди спать!
Бек покорно поплелся к воротам…
На дворе — апрель 1945 года…
Весна… Ее приход чувствуется повсюду, ее приметы видишь во всем. Зазеленела узкая полоска газона, протянувшаяся у колючей изгороди жилого лагеря, с каждым днем все выше поднимается солнце, все веселее чирикают пичуги, свившие гнезда под черепицей главных ворот…
Прибавилось бодрости и у заключенных: теперь уже ясно, что война идет к концу, что крах гитлеровской Германии неизбежен, что не сегодня завтра в лагерь ворвутся русские или американские танки. И даже те из нас, кто еле волочит ноги, надеется дожить до этого дня.
Но фабрика смерти продолжает работать в прежнем ритме. По-прежнему над лагерем висит густой коричневый дым, выходящий из труб крематория, все так же забита штабелями трупов узкая улочка, отделяющая ревир от крематория. Изменилась, пожалуй, только охрана. Теперь рядом с эсэсовцами на вышках стоят пожарники, эвакуированные из Вены. Это шестидесятилетние деды, которые спят на ходу. Вооружены они длинными винтовками «Маузер», чудом сохранившимися на каком-то складе еще с первой мировой войны.
Эсэсовцев остается все меньше. Ежедневно они небольшими группками отправляются на фронт. Уходят пешком: в лагере не осталось ни одного автомобиля, ни одного мотоцикла.
