Первыми в проходы ринулись самые сильные, самые выносливые. В их задачу входило уничтожить автоматчиков, овладеть оружием, подавить огонь ближайших пулеметных вышек и держаться до тех пор, пока за лагерной стеной не окажется последний участник побега.
Над лагерем протяжно завыла сирена. К ней присоединилась другая. Где-то рядом фыркнул грузовик. Но все эти звуки растворились в мощном «ура!» штурмовавших лагерные стены. Многие падали, сраженные пулями охраны, но их место сейчас же занимали другие.
Становилось все темнее и темнее. А потом пошел крупный мокрый снег.
Снег сделал доброе дело. В белом мареве растворились фигуры беглецов, сумевших вырваться за стены лагеря. Снегопад тщательно замел следы босых ног. Он же заботливо покрыл белым саваном тела тех, кто погиб ради свободы товарищей.
А вот еще одна история.
…Во втором часу ночи я бесшумно выскользнул из первого барака. Я был доволен: встреча с Шимоном Черкавским прошла успешно. Я получил от него довольно подробные сведения о том, что происходит в лагере и за его стенам…
Избегая попадаться на глаза полицейским, я старался шагать потише и держаться в тени. Впрочем, встреча с уголовниками, носившими на рукаве повязку «лагерполицай», была уже не такой опасной, как год-два назад. Менялись времена, менялись люди. Сейчас, когда война явно шла к концу, когда крах третьего рейха был неминуем, лагерполицаи становились все более снисходительными. В крайнем случае я мог нарваться на пару- другую оплеух…
Мои размышления по поводу эволюции человеческого сознания прервал громкий возглас, донесшийся от главных ворот:
— Все капо и старосты бараков — на плац!
И тотчас в разных концах лагеря команду подхватили полицейские патрули:
— Все капо и старосты — на плац!
— На плац! На плац! — гулко перекатывалось в ночной тишине.
Я остановился. Сколько я помнил, такого еще не было. Никогда еще лагерное начальство не вызывало весь свой «актив» среди ночи. Бывало, конечно, что вызовут одного-двух. Но чтобы всех сразу…
Я повернул обратно и притаился в густой тени, там, где первый блок торцом выходил на плац. С этого места я мог незаметно наблюдать за всем, что происходило у главных ворот. Конечно же мною руководило не простое любопытство. Мало ли что могло произойти… А вдруг пришел приказ об эвакуации лагеря?
Был сочельник — канун рождества. И, как всегда в эти дни, посреди плаца возвышалась пышная десятиметровая красавица елка. Эсэсовцы проявили трогательную заботу о религиозных убеждениях заключенных, о спасении наших грешных душ. Поэтому традиционная рождественская елка не могла удивить меня. Удивляло другое.
У подножия елки нетерпеливо прохаживался молодцеватый и подтянутый офицер — заместитель лагерфюрера Ян Бек. Чуть поближе к главным воротам маячили еще двое: пузатый коротышка рапортфюрер Михаэл Киллерманн и сухой, поджарый оберштурмфюрер Карл Хмелевский. Оба прославились своей свирепостью. Особенно Хмелевский, который тяготился своей польской фамилией и люто ненавидел поляков.
Что же привело «святую троицу» в этот поздний час на плац? Я терялся в догадках.
Тем временем в ночной тишине все отчетливее и громче звучал топот десятков ног: это со всех концов лагеря спешили на вызов капо и старосты бараков. Вот уже один из них бегом пересек плац, остановился у елки и снял бескозырку. К нему присоединился второй, третий…
А вскоре на плацу в две шеренги выстроились около семидесяти откормленных уголовников. Кого тут только не было: и убийцы, и взломщики несгораемых шкафов, и карманные воры международного класса, и фальшивомонетчики, и гомосексуалисты…
За несколько дней до конца войны эсэсовцы одели часть этого сброда в песочную форму Африканского корпуса вермахта, вооружили фаустпатронами и отправили на фронт. Но говорят, что горе-вояки так и не дошли до фронта. Они разбежались и вернулись к своим прежним «профессиям». Это произошло через четыре месяца после описываемого мною разговора у елки.
…Лагерный староста № 1 Мартин Геркен окинул взглядом свою «гвардию», скомандовал: «Ахтунг!» — подобрал свой яйцевидный живот и шагнул к Беку:
— Господин гауптштурмфюрер! По-вашему приказанию все капо и старосты построены!
Бек покачнулся, как-то не по-военному махнул рукой и пробормотал:
— Ну и хорошо! Ну и бог с вами…
Потом он углубился в раздумье, внимательно изучая носки собственных сапог. Мартин оглянулся на застывших по команде «смирно» уголовников и незаметно, но весьма выразительно щелкнул себя по кадыку.
Казалось, Бек забыл о том, где он находится, и не замечал ничего вокруг. Тупо уставившись на носки начищенных до зеркального блеска сапог, он еле покачивался то вперед, то назад. Лагерный староста сделал еще шаг, щелкнул каблуками и громко, громко отрапортовал еще раз:
— Господин гауптштурмфюрер! По-вашему приказанию все капо и старосты бараков построены!
Бек тяжело вскинул подбородок:
— Ах да! Я собрал вас, друзья мои, для того, чтобы… Я хочу произнести речь…
Он оглянулся на ворота и небрежно бросил Киллерманну и Хмелевскому:
— А вы, господа, свободны! Можете вернуться в казино…
