Комендант перешел к Педро и, ткнув пальцем в голубой треугольник на груди испанца, прищурился и спросил:
— А ты?
— Просто рабочий, — уклончиво ответил Педро.
Цирайс направился ко мне, бросил взгляд на мой треугольник и тут же круто, на одном каблуке, повернулся к шедшему сзади дежурному по главным воротам:
— Это что такое? Почему он в этой команде? Ведь есть приказ: всех русских использовать только в каменоломне…
— Не могу знать, — бледнея и заикаясь, ответил дежурный. — Заключенных распределяют по командам арбайтенфюрер Хмелевский и лагерная канцелярия.
— Хорошо! — сказал Цирайс. — Этого завтра же направить на Верхнюю каменоломню. А сегодня вечером — выпороть! Пусть знает свое место…
Дежурный унтершарфюрер тут же записал мой номер в блокнот.
Вечером, после поверки, весь лагерь остался на плацу. Я вышел из строя, два молодых эсэсовца скрутили мне руки и бросили лицом на козлы. Засвистали бичи из бычьей кожи…
Потом, когда, еле передвигая ноги, я возвращался в строй, то случайно глянул на вышку главных ворот. Там рядом с пулеметчиком стоял Цирайс. Во всяком случае, сквозь туман, застилавший глаза, я разглядел высокую тулью офицерской фуражки и черные роговые очки.
Четверть века спустя я наткнулся в одной книге на следующие строки: «…Я часто порол заключенных для своего удовольствия».
Эти строки — из показаний Франца Цирайса.
Если стать на плацу спиной к главным воротам и голову немного вправо, то увидишь огромную гранитную скалу на вершине горы. С одной стороны скала полого опускается вниз, а с другой — обрывается, как вертикальная стена. Верхушка у нее плоская, и в погоду отчетливо видно, как там копошатся фигурки людей.
Это Обербрух (Верхняя каменоломня) — самое страшное и самое опасное место в рабочей зоне Гузена. Команда Верхней каменоломни почти целиком обновляется каждую неделю: узники пачками погибают здесь от побоев, простуды и увечий, полученных во время работы.
Вот и меня загнали на Обербрух. Уже четвертые сутки с холодного свинцового неба льет мелкий и нудный дождь. Отдельных капель дождя почти не замечаешь, но стоит постоять на открытом месте хотя бы полчаса — ощущаешь, как тяжелеют куртка и брюки, а с полосатой шапчонки сбегают за воротник холодные струйки…
Впрочем, и летом Верхняя каменоломня — не мед. Плоская верхушка скалы раскаляется как сковорода, и тогда узники падают на камни от тепловых и солнечных ударов.
…Утром, до начала работ, на Обербрухе был произведен рассеянный взрыв. Он выбросил из гранитной толщи тысячи камней самой разной конфигурации и размеров. Теперь мы собираем эти камни, подносим к отвесной стене скалы и бросаем вниз. Там их погрузят на вагонетки и увезут в камнедробилку.
Я не столько работаю, сколько мокну и мерзну. Это действительно так. Я нахожу подходящую груду камней, упираюсь в нее руками и стою в полусогнутом положении до тех пор, пока поблизости не появится капо или его помощник. Тогда я беру камень и иду с ним к обрыву. Камень надо выбирать с умом. Возьмешь слишком большой — не донесешь и получишь несколько ударов Дубинкой от капо. Возьмешь слишком маленький — Дашь капо возможность обвинить тебя в лени, а это опять-таки влечет за собой побои. Поэтому мои «любимые» камни — это осколки гранита размером в человеческую голову.
Правда, сегодня неприятности со стороны капо нам почти не угрожают. В роли нашего союзника выступает дождь, который загнал двухметрового Отто Хейдемана и его помощника, вертлявого чеха Ганзелку, в будку. Над этим сооружением, напоминающим дачную уборную, вьется дымок. Отто и Ганзелка разожгли небольшую печурку и обсыхают. А мы лодырничаем самым бессовестным образом…
Все это не нравится эсэсовцу, торчащему на сторожевой вышке по ту сторону колючей проволоки. Он, видимо, завидует капо и его помощнику, которые расположились с таким комфортом. А может быть, его раздражает наше откровенное безделье, кто знает…
Эсэсовец начинает действовать.
— Эй ты, француз! — кричит он худющему парню, оказавшемуся в десяти — пятнадцати метрах от проволоки. — Иди сюда!
Француз оглядывается, убеждается, что окрик относится к нему, делает несколько шагов и нерешительно останавливается. Тогда эсэсовец срывает с головы пилотку, украшенную эмблемой «мертвой головы», бросает ее к подножию вышки и кричит:
— Эй, француз! Подай мне шапку! Живо!
Француз колеблется. Эсэсовец угрожающе щелкает затвором автомата. Француз срывается с места, подбегает к пилотке, наклоняется над ней, и тут же по каменоломне прокатывается гулкий выстрел.
Парень, как надломленный, падает лицом вниз…
А из будки, на ходу натягивая свои суконные куртки, пулей вылетают Отто и Ганзелка. Они уже смекнули, что к чему, и теперь наверстывают упущенное, стремятся показать свое рвение. Град ударов обрушивается на заключенных, как собачий лай висят в воздухе хриплые выкрики:
— Живо! Живо! Бегом!
В сплошной грохот сливается треск камней, падающих вниз, темп работы все нарастает, все чаще слышны стоны и крики после особенно тяжелых ударов дубинки.
