Мы тут же вытаскиваем ложки, и начинается пир. А потом минут 15–20 лежим в тени мусорных ящиков и блаженно поглаживаем животы, вспухшие от брюквы. Не жизнь, а малина!
Но вот Хуан вскакивает на ноги и говорит:
— Травахо! Арбайт!
Последнее слово он адресует мне, поскольку убежден, что я никогда не научусь испанскому слову «работа».
Дело у нас несложное. Около сотни узников из барака инвалидов целыми днями чистят «СС-картофель». Именно такое громкое название носит обыкновенная картошка, которой предстоит исчезнуть в желудках лагерной охраны. Это же название присвоено и команде, занимающейся чисткой картошки.
А наша задача состоит в том, чтобы собирать очистки в корзины, выносить их из кухни и грузить в повозку-бестарку. Когда бестарка наполняется доверху, Хуан берет дышло, мы втроем становимся сзади и толкаем повозку к лагерным воротам. А за воротами нас обычно ждет хмурый, неразговорчивый австрийский крестьянин-старик. Рядом с ним точно такая же бестарка, в которую запряжена рыжая кобыла.
Старик распрягает лошадь и запрягает в ту повозку, которую привезли мы. А мы в свою очередь подхватываем пустую тележку и бегом проскакиваем через ворота…
За всеми этими манипуляциями пристально наблюдает дежурный обершарфюрер, специально вышедший из будки главных ворот. Конечно, он не боится, что мы убежим: в это время дня рабочий лагерь надежно оцеплен охраной. Дело в другом: не дай бог мы перекинемся со стариком австрийцем парой слов или, чего доброго, всучим ему записку…
В час дня у нас по распорядку обед. Мы опорожнили две трехлитровые банки непроверенной брюквы, а потом минут двадцать повалялись в тени кухни, то и дело отгоняя крупных зеленых мух. Затем Хуан опять сказал: «Травахо!» В два часа за воротами нас должен был ждать старик австриец.
Повозка медленно пересекла плац и остановилась в арке главных ворот. Хуан открыл было рот, чтобы произнести привычные слова рапорта, но дежурный эсэсовец, разморенный жарой, оборвал его и хрипло выдавил из себя:
— Ап!
Мы проскочили арку, выехали на площадку перед главными воротами и остановились: старика австрийца с его рыжей кобылой не было. Впрочем, это нас не удивило. Старик нередко опаздывал.
И тут произошло нечто непредвиденное. Тревожно заверещал звонок, укрепленный над входом в караульное помещение. Часовой, до этого дремавший в тени крыльца, выскочил на площадку перед зданием и оглушительно заорал:
— Ахтунг! Аллее рауз!
И сразу же узкое крыльцо караулки наполнилось тяжелым грохотом подкованных башмаков, лязгом металла, дробным позвякиванием амуниции. Эсэсовцы, на бегу пристегивая подсумки и противогазы, выстраивались в одну шеренгу перед входом в караульное помещение. Вот последний из них, закрепив ремень каски под подбородком, стал в строй. Вот начальник караула — безусый штурмшарфюрер — окинул взглядом подчиненных и зычно скомандовал:
— Штильгештант! Ауге линкс!
Караул сделал «равнение налево», туда, откуда по лоснящемуся от августовской жары асфальту медленно приближался открытый «хорьх». За рулем автомобиля офицер. Из-за ветрового стекла можно было разглядеть только фуражку с высокой тульей и эмблемой «мертвой головы». Половину лица офицера прикрывали большие черные очки в роговой оправе.
Безусый штурмшарфюрер сделал несколько чеканных шагов навстречу автомашине, выбросил вверх правую руку и начал рапорт:
— Герр штандартенфюрер! Караул батальона «Эльба»…
— Данке! — лениво перебил офицер. — Стоять вольно!
— Вольно! — завопил начальник караула, а офицер, даже не взглянув на замерших в неподвижности эсэсовцев, покатил дальше, по направлению к нам. В трех шагах от нас «хорьх» остановился. И тут из-за наших спин вынырнул дежурный по главным воротам:
— Герр штандартенфюрер! В концлагере Гузен-1 числится 17 024 заключенных. На работах— 15 112, в жилом лагере — 1916, из них больных — 408. В побеге — нет…
— Спасибо, — все так же лениво сказал офицер и открыл дверцу «хорьха».
Только тут наш Хуан понял, что перед ним большая шишка, и, наверстывая упущенное, выкрикнул:
— Митцен ап!
Мы торопливо сдернули с бритых голов полосатые шапчонки. Офицер, явно заинтересованный, двинулся к нам. Это был высокий, хорошо сложенный мужчина лет 35–40. Румяное, чисто выбритое лицо, отливающий серебром мундир и сверкающие лаком сапоги придавали ему вид манекена, только что шагнувшего с витрины ателье для офицерского состава. Лишь глаза, спрятанные за мутными стеклами очков, выдавали какой-то интерес. Они не спеша скользили по нашим лицам, номерам и треугольникам на полосатых куртках. Петлицы мундира у офицера были расшиты золотыми дубовыми листьями, и я догадался, что перед нами лагеркомендант.
Цирайс приблизился к долговязому Хуану. Несколько секунд он вглядывался в лицо испанца, в треугольник на его груди, а потом резко спросил:
— Коммунист?
— Нет, анархист…
— Разница невелика! — сказал лагеркомендант и подошел к Хозе. Повторилась та же процедура изучения лица и треугольника. — Тоже испанец, — сказал Цирайс. — И тоже анархист?
— Нет, социалист…
