Побоище прерывает лишь появление четырех узников, принесших снизу два пятидесятилитровых термоса с баландой.
— Обед! — громко объявляет капо. Он отбрасывает в сторону черенок лопаты, который использовал в качестве дубинки, заходит в будку и возвращается со стопкой алюминиевых мисок. У котлов с баландой образуеточередь.
Получив свою порцию, я усаживаюсь на большой кадостаю ложку и начинаю жадно хлебать варево из полугнилой брюквы. Рядом со мной садится поляк КонБалицкий — журналист из Варшавы.
— Никогда не думал, — говорит он, — что миска свиного пойла может доставить человеку столько радости. Ведь это не только еда, но и тепло. Как приятно согреть о горячую миску руки, подержать над ней лицо…
После обеда «филонить» нам не удается: теперь капо и его помощник поочередно наблюдают за нашей работой. Если один сидит в будке, то другой со своей неразпалкой шатается по всей площадке. дождь все льет и льет…
В нашей команде работают десятка полтора евреев. Всех их три дня назад привезли из Голландии, и они еще не успели превратиться в доходяг. Евреи, в отличие от нас, быстро передвигаются по площадке и громко переговариваются между собой во время работы. Лишь один из них — высокий костлявый старик — двигается медленно и степенно. Но это не от важности. Видимо, у него отобрали очки: он каждый камень, прежде чем взять, долго, как слепой, ощупывает обеими руками.
Старик время от времени останавливается и дыханием согревает посиневшие от холода пальцы. К нему подходит капо Отто:
— В чем дело? Почему ты остановился?
— Господин начальник! — вежливо, на чистом немецком языке говорит старик. — Эту работу нельзя выполнять без рукавиц. Нет ли у вас рукавиц?
— Есть, дорогой, есть! — смеется капо, решивший поразвлечься. — Идем, я тебе покажу, где они…
Он ласково обнимает старика и ведет к обрыву. Потом неожиданным толчком плеча пытается сбросить его вниз. Но старик каким-то чудом успевает задержаться на самом краю пропасти. Стоя на одной ноге, он балансирует, нелепо размахивая руками, ищет точку опоры. Но Отто с силой выбрасывает ногу, и старик летит вниз…
— Старый еврей пошел за перчатками! — громко объявляет капо, — Кому еще нужны перчатки?
Вечером мы спускаемся вниз по лестнице, состоящей из бесчисленного множества ступенек. Я не раз пытался считать их и каждый раз сбивался. Бывалые узники утверждают, что этих чертовых ступенек не меньше ста восьмидесяти.
Внизу капо командует:
— Хальт! Антретен!
Мы строимся в колонну по пять, а капо подходит к строю и тычет пальцем:
— Ты, ты, ты и ты! Возьмите это и несите в лагерь! — Его палец описывает полукруг и указывает на полосато-бурый комочек, застрявший среди камней.
Да, день на день не приходится. Сегодня — всего два трупа. А бывает и в десять раз больше…
Август. Полдень. В небе — ни облачка. Солнце, забравшееся в зенит, нещадно палит высохшую и потрескавшуюся землю.
В лагере — обычный трудовой день. День, после которого сотни людей уже не вернутся в бараки. Их, еще теплых от августовского зноя, свезут в мертвецкую и свалят на прохладный цементный пол. А за стеной, поджидая добычу, будут жадно дышать жаром печи крематория.
День идет своим чередом. Над трубой крематория вьется коричневый, пахнущий жжеными костями дымок. Красноватое облако пыли висит над каменоломней. В неподвижном воздухе отчетливо слышны дробь отбойных молотков, натужное пыхтение компрессоров, лязг буферов и сигналы мотовозов.
А тут, внизу, на лагерном плацу, медленно движется трамбовочный каток. В него впряжены два десятка изможденных, дочерна обожженных солнцем людей. Обливаясь потом, выбиваясь из последних сил, они тянут каток от ворот до кухни, затем разворачиваются и тянут многотонную махину назад.
И стоит только людям, измотанным бесцельной, никому не нужной работой, сбавить темп, как откуда-то издали доносится хриплый бас:
— Шнеллер! Лус!
Это капо лагерной команды Ван-Лозен. Он удобно расположился на травке в тени барака. В зубах у него сигарета, в руке — тяжелая плеть.
Дежурному эсэсовцу, сидящему в каменной будке , уже давно наскучила вся эта картина. Его клонит ко сну, он зевает…
На асфальт перед окошком, за которым сидит эсэпадает тень.
Обершарфюрер поднимает глаза. Перед ним останавливается низкорослый плотный заключенный. На полосатой куртке узника красный треугольник с бук
Заключенный не торопясь снимает бескозырку, называет свой номер и говорит:
— Мне надо вернуться в барак…
— Зачем?
— Я забыл наперсток…
Эсэсовец несколько секунд угрюмо молчит, потом бросает:
— Ап! Убирайся!
Этот угрожающий окрик не производит на маленького толстяка никакого впечатления. Он по-прежнему не торопится. Не спеша прилаживает к лысой голове полосатую бескозырку, спокойно говорит «данке» и бредет в сторону бараков.
Любому другому дорого обошлась бы и возмутительная забывчивость, и показная неторопливость. В лучшем случае любой другой отделался бы изрядной взбучкой. Но с Шимоном Черкавским у эсэсовцев особый разговор.
