Капо щелкнул каблуками, сделал «налево кругом» и пошел к выходу. В дверях он недоумевающе пожал плечами. А Штигеле снова повернулся ко мне:
— Ты мой альтергеноссе… Понимаешь? Альтергеноссе.
Альтергеноссе… Альтергеноссе… Я мобилизовал все свои познания в области немецкого языка, но ничего путного в голову не приходило. «Альтер» — это «старый». «Геноссе» — это «товарищ». Неужели «старый товарищ»? Ну какой я командофюреру товарищ?
— Не понимаю, — чуть слышно выдохнул я.
Раздраженный моей непонятливостью, Штигеле вскочил со стула, подошел ко мне, уперся указательным пальцем в мою грудь и заорал:
— Ты родился в двадцать пятом году?
— Так точно!
— Ты родился в октябре?
— Так точно!
— Ты родился 23 числа?
— Так точно!
— Значит, ты мой альтергеноссе! Понял? Мы с тобой родились в один и тот же день…
Ах вот оно что! Альтергеноссе — это ровесник…
Штигеле вышел из конторки, оставив меня одного оценивать происшедшее. Он ушел, расправив плечи и гордо выпятив грудь. Должно быть, он предполагал, что доставил мне ни с чем не сравнимую радость…
Вернулся шеф кухни в сопровождении повара-испанца, который нес в руках тазик средних размеров. В таких тазиках домохозяйки обычно стирают и полощут мелкое белье. На этот раз тазик был вровень с краями заполнен густой баландой.
Испанец поставил посудину с супом прямо на покрытый плиткой пол, достал из кармана ложку и протянул ее мне:
— Ешь! Господин командофюрер угощает тебя…
Я сел на скрещенные по-турецки ноги, поставил тазик на колени и начал жадно есть. И тут же поймал себя на том, что впервые за все время пребывания в тюрьмах и лагерях я плачу. Мой разум, весь мой жизненный опыт и мое воспитание подсказывали мне, что надо встать, гордо выпрямиться и отказаться от подачки. Но чувство голода было сильнее. Даже собрав в кулак остатки воли, я не мог заставить себя выпустить тазик из рук. Я плакал от обиды, стыда, сознания собственного бессилия и поспешно глотал горячую баланду, разбавленную моими слезами.
Штигеле воспринял мои слезы как слезы благодарности. Он сидел за столом, постукивал по его крышке позолоченным карандашиком и удовлетворенно похмыкивал.
Когда я выскреб из тазика последние прилипшие к стенкам кусочки брюквы, командофюрер поразил меня новой милостью.
— Иди в барак! — сказал он. — Скажешь штубовому, что я разрешил тебе отоспаться. А завтра я найду тебе другую работу.
— Поваром? — не без надежды спросил я.
— Нет! — отрезал Штигеле. — Повар — это профессия, которой надо долго учиться. Будешь работать на свежем воздухе…
Меня это не очень обрадовало. «Должно быть, «ровесничек» решил сунуть меня в каменоломню», — подумал я.
И так, я нахожусь в Гузене — филиале Маутхаузена, в самом, как утверждают бывалые узники, гнусном и грязном лагере третьей империи. Гузен — всего-навсего только небольшое звено в огромной сети лагерей смерти, разбросанных по всей Верхней Австрии. Управляет ими штандартенфюрер СС Франц Цирайс.
Владения этого господина, скромно называющего себя комендантом Маутхаузена, поистине необозримы. Головной лагерь Маутхаузен насчитывает 12 ООО узников, Гузен-1 и Гузен-П — около 25 ООО, Линц-I и Линц-11 — около 6000, Эбензее— 12 000, Мелк— 10 000, Лойбл- пасс — около 3000, Вин-Швехат — 4000, Виннер- Нойдорф — 3000 и Вальс — 2000. Если к этому добавить десятки мелких лагерей, в которых количество заключенных колеблется от 200 до 500, то можно подсчитать, что Франц Цирайс является полновластным вершителем судеб свыше 120 тысяч человек, согнанных со всех концов Европы.
Обо всем этом я узнал от поляка по фамилии Ногай, работающего в лагерной канцелярии. Ногаю ежедневно приходится составлять списки заключенных, направляемых в филиалы Маутхаузена, и регистрировать новичков, прибывающих оттуда. И уж конечно, писарь не ограничивается только заполнением карточек. Он вытягивает из новичков все, что только можно узнать о том или ином лагере. Эти сведения крайне необходимы для тех, кто и в условиях фабрики смерти продолжает борьбу с фашизмом…
Штандартенфюрер Франц Цирайс предпочитает как можно реже появляться перед заключенными. Почему? Никто этого не знает. Может быть, здесь свою роль играет брезгливость, а может, осторожность: чем меньше узников будут знать коменданта в лицо, тем лучше для него. Ибо кто знает, как кончится война…
Стоит жаркое лето 1943 года. Мы вчетвером — я и трое испанцев — целыми днями околачиваемся на задворках, в тени лагерной кухни. От огромных мусорных ящиков, куда сбрасываются отходы пищеблока, несет чем-то тошнотворно кислым. Но мы блаженствуем: команда «картофельшеллер» — по сравнению с каменоломней настоящий курорт. Здесь мы укрыты от беспощадно палящего солнца, избавлены от непосильной работы, здесь никто не подгоняет и не бьет нас. Больше того, старший команды, долговязый, тощий и гибкий, как удилище, Хуан время от времени бросает низкорослому и подвижному Хозе несколько слов. Тот хватает трехлитровую жестянку из-под солдатских консервов и исчезает в дверях кухни. Возвращается он, как правило, с жестянкой, полной баланды.
