Настя до утра не могла сомкнуть глаз. Думала о Сергее, вломившемся в её жизнь и о своём бывшем любовнике Вене. Думала вперемешку, в перехлёст, так что одно наслаивалось на другое, но навести порядок в собственной голове, в своём взбудораженном сознании и воспаленном воображении так и не смогла. Сергей затмевал Веню, вытеснял его образ, но Веня сопротивлялся, не уходил, не хотел быть только ее памятью, ее прошлым. Впервые в жизни она подумала, что память – это какое-то кладбище в нашем сознании. Но в том-то и беда, что Веня не желал быть погребенным, восставал из завалов, из пепла и праха. Он взывал к ней: «На-а-стя» вкрадчиво, любезно, как он умел. Ей было семнадцать, а ему тридцать шесть. Он был ее первый и до сей поры единственный мужчина. Высокий смуглый брюнет с проседью на висках, крупным носом, пышными усами и темно-карими, словно вишни, глазами. Таким он предстал перед ней в день их знакомства. Вальяжный, самоуверенный, рассекающий по городу на новенькой алой девятке – куратор первых в городке «комков». Он ей не понравился с первого взгляда, был отвратителен своим носом-клювом, своей смуглостью, красновато-карими глазами. Она считала его уродом. Но именно его уродство вместе с его надменностью, высокомерием как отталкивало, так и притягивало ее к нему. Привлекало, завораживало, гипнотизировало, словно шипение удава гипнотизирует слабого безвольного кролика. Она отдалась ему послушно, не переча, не возникая, как-то торопливо и весьма тривиально на заднем сидении его машины. Он овладел ею очень грубо, без намека на ласки, вдобавок теснота салона причиняла ей массу неудобств. «Утрись, – после, брезгливо поглядев на нее, сказал он, подсовывая ей свой носовой платок. – И заодно протри сиденье». Она послушно выполнила его поручение и в растерянности замешкалась, соображая, куда деть платок. Он взглянул на нее в зеркало с ледяной усмешкой. «Выкинь в окно», – подсказал он и завел мотор. Она избавилась от следов срама, но остался стыд, который еще долго не покидал ее. Стыд за то, что ее вот так пошло… в первый раз и на заднем сиденье. С тех пор она ненавидела его, страшилась, но еще пуще боялась его потерять. Она любила его по-своему. Таким, каков он есть, каким был для неё. Ведь женщины любят мужчин не за какие-то там заслуги и достоинства, не за что-то, а просто, потому что любят. Порой глядишь; идёт красивая, а он рядом невзрачный, серенький. Что к чему? Это «что к чему» всё-таки беспокоило Настю. Она старалась на всякий случай не показываться с ним в людных общественных местах. Их роман был скорее романом автомобильным, а нешуточные страсти кипели на заднем сидении машины. То и понятно. Контраст бросался в глаза, да и мезальянс был явный, что говорится «на лицо». Факт на лицо. Она молодая, хорошенькая. А он хоть лощёный, холёный, весь в золоте, но староват, да вдобавок женатый. Их союз был тайный, роман скрытный. Не было разве что паролей, явок и конспиративных квартир, но соблюдалась строжайшая секретность. Тайна, тайна… Как-то через полгода самовлюблённый стареющий Дон Жуан, страдающим нарциссовым комплексом (стригся в лучших парикмахерских, мазал лицо спермацетовыми кремами от увядания, тщательно следил за наружностью, да и не только…) заявил любовнице: «Почему ты мне никогда ничего не даришь?» Настя, было, восприняла это как забавную шутку, но эгоист взглянул на неё хмуро, обидчиво и с укором присовокупил: «что она его не ценит, в грош не ставит, а вот ранее была у него любовница, нынешняя эмигрантка, которая аж из Венгрии от мужа сбегала, чтобы с ним потрахаться». «За что его только бабы любят?» – гадала Настя наивным девичьим умом, но так и не находила ответ. Она всё-таки поразмыслила над сказанным и на другой день подарила ему одеколон «Арамис». Прошло ещё какое-то время, и уставший от скрытности любовник в сердцах заявил подруге: «потратил я на тебя полтора года, и всё без толку». Она расценила это как необоснованный упрёк и в ответ произнесла: «Так в чём дело? Разводись, и женись на мне. Я согласна». Он меланхолично посмотрел на неё своими темно-карими глазами, завел мотор и поехал. Настя стала жалеть любовника, сочувствовать ему и по-прежнему продолжала отдаваться ему на заднем протертом сидении его автомобиля. Как-то он решил облагородить обстановку, скрасить будуар и пригласил ее с ночевкой к другу на дачу. Друг был в отъезде, дача пустовала и спальня предоставлялась в их полнейшее распоряжение. Там, в спальне пылкий любовник распалился, взял видеокамеру и потребовал от Насти медленно, очень медленно, игриво и соблазняюще раздеться. Она отнекивалась, отбрыкивалась (что за дикая фантазия!), но любовник настоял и даже срежиссировал сцену в стиле Эдриана Лайна. Настя снимала белье под музыку, пританцовывала, высовывала язык, облизывала верхнюю губу, в истоме закатывала глаза, поворачивалась задом, нахально водила им перед камерой. Любовник швырнул камеру, скорехонько разделся и набросился на славную натурщицу. В ту ночь они любили друг друга пылко, как никогда раньше, будь то в автомобиле или урывками, опасаясь быть застуканными, в его квартире. Фантазия разгулялась, чувства обострились, а позы выбирались самые непристойные. Часам к двум ночи любовник подустал, выдохся, сник, но хорошенько покушал, подкрепился, восстановил прыть. Настя уплела целую вареную курицу. После чего они опять продолжили соитие, но уже более сдержанно, вяло. Любовник халтурно улегся снизу, предоставляя Насте действовать, напрягаться, а сам прохлаждался и покуривал папироску. Вскоре ее все это разозлило, и она потребовала поменяться позами. Настя улеглась снизу, закинула партнеру ноги на плечи и, пока он лез из кожи, стараясь доставить ей удовольствие, как аристократка, полуприкрыв веки, лениво и томно попивала апельсиновый сок. Ее холодная надменность и ленивая грация так подействовали на него, что он слез с партнёрши и вновь схватил камеру. Режиссёр-порнограф потребовал от Насти повторить дубль. Но сил у неё уже не было. Совершенно измученные любовники повалились спать. Утром они плотно позавтракали, просмотрели отснятый материал и съехали с дачи. Всю дорогу, пока они ехали до города, Настя умилённо смотрела на своего любовника, с нежностью гладила его седые виски и чувствовала, как у неё от тоски сжимается сердце. Впервые за полтора года их связей она не хотела отдавать Веню его собственной, законной жене. Та ночь на даче, единственная ночь, которую они провели вместе и не таясь, стала концом их отношений, последним аккордом или лебединой песней их «незаконной» и вороватой любви. Ещё на даче Настя потребовала от любовника стереть запись. Он пообещал, заверил, но впопыхах и в предотъездной суматохе позабыл это сделать. А, быть может, не захотел. Это и послужило причиной разрыва.
