– Потому что в ней есть все, что хотелось иметь мне. Она отважна там, где я всего лишь упрям, она изобретает там, где я всего лишь использую чужие изобретения, она выжила в ситуации, в которой меня ждет смерть. Я ужасно боюсь смерти. Просыпаюсь по ночам от животного страха. Мне хочется пинать ногами вот эти деревья, которые меня переживут. Я столько всего забыл сделать!
Миссис Клайн повела профессора под руку по аллее.
– Идите со мной и ничего не говорите.
Они брели вдоль стоянки яхт. Перед ними, около дамбы, резвилась в скверике ватага маленьких детей. Трое качелей подбрасывали к небу из последних сил утомленные родители; на горке было столпотворение, ему не мешало геройство чьего-то дедушки, тщетно пытавшегося навести хоть какой-то порядок; сооружение из перекладин и веревок подверглось нашествию целой группы робинзонов; маленький мальчик застрял в красном лабиринте и в ужасе надрывался ревом. Неподалеку мамаша напрасно пыталась уговорить своего херувима покинуть песочницу и съесть полдник. Чья-то нянька стала центром дьявольского хоровода, оглашаемого индейскими кличами, а два мальчика повздорили из-за мяча. От какофонии детского плача и крика волосы вставали дыбом.
Миссис Клайн оперлась о заборчик и стала любоваться этим маленьким адом. Заговорщически улыбаясь, она повернулась к профессору.
– Видите, еще не все потеряно.
Девочка, колотившая пятками пружинную лошадку, подняла голову. Ее отец только что толкнул калитку игровой площадки. Она спрыгнула на землю, бросилась ему навстречу и оказалась в жарких объятиях. Отец оторвал ее от земли, поднял, ребенок прижался к нему, с бесконечной нежностью пристроив головку у него на плече.
– Спасибо за заботу, – сказал профессор, отвечая улыбкой на улыбку миссис Клайн.
Он посмотрел на часы и попросил прощения, приближалось время его встречи с Лорэн. Его решение станет для нее ударом, несмотря на то что он принял его в ее интересах. Миссис Клайн провожала его взглядом, пока он в одиночестве шагал по аллее, пересекал стоянку и садился в машину.
Деревья на тротуарах Грин-стрит сгибались под тяжестью листвы. В это время года улица пестрела красками. В садах викторианских домов было тесно от цветов. Профессор позвонил в квартиру Лорэн по домофону и поднялся по лестнице. Сев на диван в гостиной, он напустил на себя важный вид и сообщил, что ей на две недели запрещено приближаться к Мемориальному госпиталю. Лорэн отказывалась этому верить, такое решение могла принять только дисциплинарная комиссия, перед которой она отстаивала бы свою правоту. Фернстайн попросил ее выслушать его доводы. Он без особого труда добился от администратора миссии Сан-Педро отказа от иска, но Бриссон согласился забрать свою жалобу только на определенных условиях. Он потребовал примерного наказания виновной. Две недели без зарплаты были наименьшим злом, если представить, что произошло бы, если бы не удалось замять дело. Лорэн душила злоба при одной мысли о требованиях Бриссона. Ей было трудно смириться с несправедливостью: этот неумейка не нес никакой ответственности за свои ошибки. Однако она не могла не признать, что профессор спас ее карьеру.
Поэтому она смирилась и согласилась с приговором. Фернстайн взял с нее обещание строго соблюдать условия сделки: она ни под каким видом не станет даже приближаться к госпиталю и встречаться с коллегами. Даже «Парижское кафе» попадало под запрет.
На вопрос Лорэн, чем же ей заниматься в эти потерянные пятнадцать дней, Фернстайн дал иронический ответ: у нее наконец-то появилась возможность отдохнуть. Лорэн смотрела на своего учителя с благодарностью и негодованием одновременно: она была спасена и побеждена. Беседа продолжалась не более четверти часа. Фернстайн похвалил ее квартиру, найдя обстановку более женственной, чем ожидал.
Лорэн властно указала ему на дверь.
На лестничной площадке Фернстайн прибавил, что дал точные инструкции служащим коммутатора ни с кем ее не соединять: на срок отбывания наказания ей было запрещено заниматься медициной даже по телефону. Зато у нее теперь появится время, чтобы взяться наконец за дисциплины из программы интернатуры.
На обратном пути Фернстайна скрутила нестерпимая боль. Это напомнил о себе пожиравший его рак. На светофоре он вытер потный лоб. Напрасно нетерпеливый водитель позади него гудел, побуждая ехать быстрее: не было сил даже на то, чтобы жать на газ. Пришлось опустить стекло и глубоко дышать, приходя в себя. От боли у него потемнело перед глазами. Из последних сил он сместился к обочине и остановился на стоянке перед цветочным магазином.
Он выключил зажигание, ослабил галстук, расстегнул воротник рубашки и уперся лбом в руль. Этой зимой он собирался повезти Норму в Альпы и еще раз увидеть снег, потом их путь лежал бы в Нормандию. Дядя-врач, сильно повлиявший на него в детстве, покоился там на кладбище, в окружении девяти тысяч других могил. Боль наконец отступила, он опять запустил двигатель и продолжил путь, благодаря небо за то, что приступ случился не во время операции.
